Профессора сначала никто не узнал. Он стоял в тени и в своем одеянии удивительно был похож на нищего, которых теперь можно было встретить всюду. Однако Буйко понимал, что достаточно ему подойти поближе к свету, как он сразу же будет опознан.

Ефрейтор, вытянувшись и неестественно громко щелкнув каблуками, докладывал жандармскому офицеру, где и как захватил партизана. Что это был партизан — он не сомневался. В доказательство своих слов ефрейтор поднял торбу «нищего», отобранную у Буйко при задержании, и выложил на стол хирургический инструмент.

«Теперь-то мне уже не выбраться из этих лап», — подумал Петр Михайлович.

Из-за трубы высунулись две белые головки — девочки и мальчика. Профессор Буйко почувствовал на себе тревожно-сосредоточенные детские взгляды. Да, дети узнали его и с ужасом следили, что же с ним будут делать жандармы.

Офицер, не выслушав до конца ефрейтора, приступил к допросу.

— Кто есть ты? — спросил он.

Профессор скорее детям, чем жандармскому следователю, ответил:

— Я врач.

— Где быль?

— В лесу.

Жандармскому офицеру понравилась такая откровенность.

Он говорил нескладно, беспрестанно запинаясь при составлении фраз, путая украинские слова с немецкими и русскими.

— А что ти делать в лесу?

— Партизан лечил.

Офицер, пораженный смелым признанием, поднял лампу и с интересом посмотрел на партизанского врача. Вдруг рука его вздрогнула, и он, словно потрясенный неожиданной встречей, с лампой в руке вскочил на ноги. Перед ним стоял именно тот, за кем гестаповцы всех киевских районов охотились уже давно.

— Ви есть профессор Буйко? — после длинной паузы спросил он тоном повелителя.

— Вы не ошибаетесь, — ответил профессор.

В хате поднялась суета. По какому-то неуловимому знаку офицера один жандарм быстро выскочил за дверь и куда-то помчался, двое встали у стола, трое — у порога, а остальные, вытянулись на страже у окон.

Офицер сел. Он приготовил авторучку и то ли спросил, то ли приказал:

— Профессор Буйко будет говориль правду?!