С этими словами Ганс бережно положил кисть и палитру, бросился в глубокое кресло, поднес к голове скрюченные пальцы и с комическим ужасом взглянул на друга. Не сдержав улыбки, Деронда ответил:

– Пиши столько Береник, сколько твоей душе угодно. Но выбери другую модель. Надеюсь, что, поразмыслив, ты так и сделаешь.

– Почему? – спросил Ганс серьезно.

– Потому что мисс Лапидот может в скором времени стать известной и легкоузнаваемой. Мы с твоей матушкой мечтаем, чтобы она прославилась как восхитительная певица. Необходимо – да Майра и сама этого хочет, чтобы она стала материально независимой. Для этого у нее есть прекрасные возможности. Одна полезная рекомендация уже имеется, и я собираюсь поговорить с Клезмером. Ее лицо может стать очень известным, и… Бесполезно объяснять, если ты не чувствуешь того же, что чувствую я. Уверен, что если бы Майра ясно представляла обстоятельства, то ни за что бы не согласилась предстать в качестве модели для такой героини.

Ганс взорвался от смеха, но заметив, что Деронда глубоко оскорблен, овладел собой и заговорил серьезно:

– Прости мой смех, Деронда. Если бы речь шла не о моих картинах, я проглотил бы все слова лишь потому, что их произнес ты. Неужели ты действительно думаешь, что я повешу картины в ряд, да еще на видном месте, и позволю публике их разглядывать? Чепуха, парень! Даже бокал доброго вина и большое самомнение ни разу не внушили мне столь прекрасной мечты. Мои работы останутся для всех тайной.

Чтобы загладить неловкое положение, Ганс подошел к мольберту и снова принялся за работу. Деронда стоял неподвижно, признавая свое заблуждение, но в то же время сознавая, что отвращение к тому, чтобы Майра принял образ легкомысленной Береники, ничуть не ослабло. Он испытывал крайнее недовольство как собой, так и Гансом, однако умение сохранять спокойствие всегда помогало ему в минуты неловкости. Продолжая работать, Ганс снова заговорил:

– Но даже если предположить, что публика проявит внимание к моим картинам, все равно я считаю твое возражение несправедливым. Каждый заслуживающий внимания художник как можно чаще изображает лицо, которым искренне восхищается. Часть его души переходит на полотно. То, что он ненавидит, изображает в карикатуре; то, перед чем преклоняется, – в священной, героической фигуре. Если человек способен тысячу раз изобразить любимую женщину в образе Стеллы Марис[53], чтобы вселить мужество в тысячи моряков, тем больше ей чести. Разве это не лучше, чем представить нечто нескромное, но названное почитаемым именем?