Некоторые внимательные наблюдатели, возможно, до сих пор помнили его истощенную фигуру, стоящую перед какой-нибудь картиной, и темные, глубоко посаженные глаза. Обычно он носил суконную, отороченную черным мехом шапку, которую ни один художник не попросил бы снять. Наблюдатели смотрели на Мордекая как на странного вида еврея, возможно, зарабатывающего на картинах. Сам же он, глядя по сторонам, отлично осознавал, какое впечатление производит. Горький жизненный опыт доказал ему, что к идеям человека в рубище относятся с недоверием, – конечно, если эти идеи не принадлежат Петру Пустыннику[55], созывающему толпу колокольным набатом. Однако Мордекай был слишком умен и великодушен, чтобы объяснять собственное духовное одиночество исключительно предрассудками других; он понимал, что некоторые его недостатки также способствовали духовному изгнанию. Именно поэтому воображение создало другого человека, более достойного, полного жизни, который, согласно каббалистическому учению, призван был усовершенствовать человечество и вместить все самое ценное из того, чем обладал Мордекай. Мысли сердца (это древнее выражение лучше всего отражает правду) казались Мордекаю слишком тесно переплетенными с жизнью, чтобы могли исчезнуть бесследно, не имея дальнейшей судьбы. Чем красивее, сильнее, убедительнее становился воображаемый образ ученика и последователя, тем больше он любил своего неизвестного преемника.

Сознание Мордекая до такой степени погрузилось в образы, что этот идеальный молодой человек уже представлялся ему приближающимся издалека на фоне золотого неба. Мордекай очень любил лондонские пейзажи и, когда позволяли силы и время, часами простаивал на каком-нибудь мосту, особенно в часы рассвета или заката. Даже когда Мордекай сидел над часовым механизмом, и из своего окна смотрел на черные крыши и грязные потрескавшиеся двери соседних домов, мысленно переносился в какое-нибудь место, откуда открывался обширный вид. Неудивительно, что воплощавшая страстные духовные устремления фигура восставала перед ним особенно живо. Человек подходил ближе, и становилось различимым его лицо, в котором воплотились молодость, красота, достоинство, еврейское происхождение, благородная торжественность – все то, что сохранилось в его воспоминаниях о лицах, встреченных среди евреев Голландии и Богемии. Воображаемый герой постепенно превратился в друга и собеседника, с ним он делился мыслями не только наяву, но и во сне, который можно справедливо описать словами: «Я сплю, но сердце мое бодрствует» – в те минуты, когда тривиальные события вчерашнего дня переплетаются с далеким будущим.