В последнее время, по мере того как яснее приближалась минута смерти, жажда в ком-то воплотить свою идеальную жизнь становилась все пламеннее. Колокол должен был вот-вот зазвонить, приговор – вот-вот исполниться. Спаситель, призванный избавить духовный труд Мордекая от забвения и предоставить ему подобающее место в наследии родного народа, был все ближе. Многие сочли бы подобные мысли нездоровым преувеличением собственной значимости, пусть даже эти идеи столь же важны, как открытия Колумба или Ньютона. Разве не более прилично сказать: «Если не я, то другой», – и скромно принизить значение своей жизни? Однако яркая личность стремится действовать, творить, а не просто смотреть по сторонам. Сильная любовь мечтает благословлять, а не наблюдать за благословением. Пока солнцу хватает тепла, чтобы наполнить энергией жизнь, найдутся люди, говорящие себе: «Я – господин этого мига и должен наполнить его своей душой», поэтому, не теряя уверенности в явлении идеального молодого человека, Мордекай время от времени предпринимал попытки, пусть и весьма скромные, передать окружающим часть своего духовного богатства.

Прошло два года с тех пор, как он поселился в доме Эзры Коэна, где странного квартиранта доброжелательно принимали как умелого работника, мудрого наставника, тихого, но вдохновенного идиота, глубоко набожного человека и – если копнуть глубже – опасного еретика. За это время маленький Джейкоб успел подрасти и обнаружил ранние способности к ловким коммерческим предприятиям. Он значительно привязался к старому еврею, считая его существом низшего порядка, однако из-за этого любил Мордекая ничуть не меньше, а его полезные таланты принимал примерно так же, как принял бы службу порабощенного джинна. Что касается Мордекая, то именно он преподал мальчику первые уроки, и привычная нежность легко переросла в учительское отцовство. Хотя он вполне понимал духовную пропасть между собой и родителями Джейкоба, мальчик сразу очаровал его, и Мордекай даже намеревался сделать его орудием для передачи будущему поколению своих возвышенных идей, нашептывая мальчику на ухо слова, которые любому деловому человеку показались бы дикими, но никто не слышал их разговоров. После каждого урока английского или арифметики он усаживал ребенка на колени и, обещая починить какую-нибудь игрушку, велел учить наизусть собственную поэму, много лет назад написанную на иврите с той юношеской страстью к постижению единства прошлого и будущего, которая всецело овладела его душой.

«Мальчик навсегда запомнит эти строки, – думал Мордекай. – Они отпечатаются в его душе».