Последние слова были произнесены шепотом. Мордекай опустил голову и закрыл глаза. Все молчали. Мордекай не впервые озвучивал свои идеи, но сегодня излагал их с особым пламенным воодушевлением. До сих пор он всегда призывал на борьбу других, сам оставаясь безучастным. Однако присутствие Деронды озарило Мордекая надеждой на исполнение мечты и превратило теорию в страстную уверенность. Опустошенный, он опустился на стул, устремив взгляд куда-то вдаль.

Все почувствовали, что разговор завершился. Возвышенная торжественность Мордекая не допускала дискуссии. Казалось, сегодня любители философии собрались, чтобы услышать трубный глас шофара[72]. Вот он прозвучал, и теперь не оставалось ничего иного, кроме как разойтись. Каждый счел своим долгом попрощаться с Мордекаем лично, однако тот сохранял сосредоточенную неподвижность и ничего не слышал. Меньше чем через десять минут в комнате не осталось никого, кроме Деронды и Мордекая.

Глава III

Глава III

Спустя несколько минут странная тишина проникла в сознание Мордекая, и он взглянул на Деронду без тени недоумения или удивления, но с выражением спокойного удовлетворения. Деронда придвинул к нему свой стул, чтобы говорить, не повышая голоса. Мордекай заговорил так тихо, как будто думал вслух, не пытаясь вступить в беседу:

– В учении каббалы умершие души снова и снова возрождаются в новых телах до тех пор, пока не достигнут совершенной чистоты. Освобожденная из обветшалого тела душа может соединиться с другой, жаждущей встречи, чтобы вместе достичь совершенства и закончить земную жизнь. Когда моя скитальческая душа освободится из этого усталого тела, то присоединится к вашей и исполнит предначертанную ей миссию.

Мордекай умолк, и Деронда, чувствуя, что он ждет ответа, заговорил предельно откровенно:

– Я сделаю все, на что способен, чтобы наполнить вашу жизнь истинным значением.

– Знаю, – ответил Мордекай со спокойной уверенностью. – Я это услышал. Вы все видите; вы стоите рядом со мной на горе прозрения и созерцаете пути, отвергаемые другими. – Он немного помолчал и задумчиво продолжил: – Вы подхватите мою жизнь с той минуты, когда она сломается. Однажды в Триесте со мной произошел такой случай. Набережную освещало яркое утреннее солнце, одежды людей всех национальностей сияли, словно драгоценности. Корабли отчаливали один за другим. До отхода греческого судна, на котором мы плыли в Бейрут, оставался час. Я путешествовал вместе с купцом, исполняя обязанности секретаря и компаньона. Хотел увидеть земли и людей Востока, чтобы получить более полное представление о мире. Тогда я дышал так же свободно, как вы; обладал легкой поступью и выносливостью юноши; мог голодать и спать на голой земле. Я обручился с бедностью и любил свою невесту, ибо бедность означала волю. Сердце мое ликовало. Стоя на набережной, где сама земля излучала свет, а тени несли лазурное великолепие ставших видимыми духов, я чувствовал, как меня подхватил поток новой блистательной жизни, и мое короткое существование, казалось, растворилось и затерялось в неизвестности. Рыдание вырвалось из груди, не выдержавшей блаженства. Так я и стоял, ожидая товарища, как вдруг он подошел и произнес: «Эзра, я был на почте. Вот тебе письмо».