С этими словами сидевший возле огня Мордекай встал и положил руку на небольшую каминную полку. Возбуждение его росло, хотя голос, поначалу необычайно сильный, заметно слабел и становился хриплым.

– Стоит ли удивляться? Ночь снизошла на них, и они утратили зрение. В темноте трудно что-нибудь рассмотреть. Солнце осветило пророков, а их день остался во мраке. Их ритуалы напоминают безымянные реликвии. Но разве даже главные неиудейские народы не имеют невежественного большинства? Они презирают наши безграмотные обряды. Но куда страшнее безграмотность, не соблюдающая обрядов, опустившаяся до хитрой жадности лисы, для которой любой закон – всего лишь ловушка или лай встревоженной собаки. Под высохшей до состояния предрассудка памятью таится упадок. Среди живущей на трех континентах невежественной массы, соблюдающей наши обычаи и приносящей покаяние божественному единству, душа иудаизма не мертва. Возродите органический центр еврейского народа: позвольте единому Израилю, создавшему и взрастившему религию, стать материальной реальностью. Глядя в сторону своей земли и государства, наш рассеянный по всему миру народ сможет познать достоинство национальной жизни, имеющей собственный голос среди народов Востока и Запада. Тогда мудрость и искусность наших братьев смогут, как в древние времена, стать средством общения и понимания. Пусть это придет, живое тепло достигнет отдаленных уголков Израиля, а предрассудки исчезнут не от позорного отступничества, а от яркого света великих событий, расширяющих чувство и превращающих знание в молодой побег возлюбленных воспоминаний.

Голос Мордекая ослаб, однако не стал менее впечатляющим: чахоточный блеск глаз восполнил недостающую силу. Источником необыкновенного возбуждения послужило присутствие Деронды. Именно ради него, не жалея сил, пророчествовал Мордекай, для которого этот момент обладал силой завещания. Он не смотрел на Деронду: в эти минуты он не видел ничего вокруг и даже вряд ли заметил бы, если бы кто-нибудь схватил его за руку. В сознании Деронды вновь прозвучали сказанные ранее слова: «Вы должны не только помочь, но стать моей душой: верить в то же, во что верю я; действовать по моим законам; разделять мои надежды; созерцать те образы, на которые я указываю; видеть славу там, где вижу ее я!» Сейчас они приобрели особый пафос. Перед ним в живой, страдающей реальности предстал тот, кто до сих пор казался лишь результатом воображения. Человек, погруженный в бедность и безвестность, ослабленный болезнью, сознающий приближение смерти, но все-таки активно живущий в невидимом прошлом и будущем, сожалел лишь о том, что не сможет увидеть тот светлый день, о котором мечтал, – далекий день, в лучах которого ему не суждено согреться, но которому он отдал всю страсть своей пылкой души.