– Да, Мордекай, можно с уверенностью утверждать, что, как только твою доктрину примут великие игроки биржи и высоколобые профессора, все трудности исчезнут как дым, – иронично заключил Пэш.

Деронда, наделенный природным сочувствием к тем, в чью сторону нацелены стрелы презрения, не смог не ответить на выпад Пэша и заявил:

– Если мы обратимся к истории, то с изумлением увидим, что многие великие перевороты поначалу казались безнадежными. Возьмем в качестве примера то, о чем все мы слышали: успешное объединение Италии, которое наверняка скоро завершится полной победой. Вспомните рассказ Джузеппе Мадзини[69] о юношеском стремлении к восстановлению величия родной страны и обретению новой свободы. Сколько усилий он приложил, чтобы возбудить высокое чувство в других молодых людях и вдохновить их на подвиги. Почти все, что существовало вокруг, противилось замыслу. Соотечественники проявляли невежество или безразличие; правительства действовали враждебно; Европа не верила в успех. Конечно, те, кто презрительно наблюдал со стороны, часто выглядели мудрыми. И все-таки теперь мы видим, что пророчество оказалось на его стороне. До тех пор пока теплятся остатки национального самосознания, нельзя утверждать, что не наступит день его возрождения.

– Аминь, – произнес Мордекай, для которого слова Деронды стали лучшим лекарством. – Необходим фермент. Необходима искра. Мысль о наследии Израиля бьется в пульсе миллионов людей. Она живет в их жилах как непознанная сила, как утреннее возбуждение толпы. Она подобна врожденной части памяти, словно во сне бродящей среди надписей на стенах, которые созерцает, но не может распознать и обратить в речь. Пусть вспыхнет факел еврейского единения! Пусть разум Израиля раскроется в великом практическом деянии. Пусть начнется новое переселение, новое превращение Израиля в страну, чьи сыны по-прежнему будут встречаться в самых дальних уголках земли подобно сынам Англии и Германии. Пусть бизнес уводит их далеко от родины: все равно у них останется дом, очаг и суд по законам своей страны. Готов ли кто-нибудь сказать, что этого не может быть? Барух Спиноза[70] не обладал преданным еврейским сердцем, хотя разум его вскормлен грудью еврейской традиции. Он выставил напоказ наготу отца и провозгласил: «Те, кто его презирает, несут высшую мудрость». И все же Барух Спиноза признался, что не видит причин, почему сыны Израиля не могут снова стать избранным народом. Кто смеет утверждать, что наша история и наша литература мертвы? Разве они не так же живы, как история и литература Греции и Рима, вдохновившие революции, воспламенившие мысль Европы и заставившие трепетать неправедные силы? Это наследие восстало из могилы. А наше наследие никогда не переставало трепетать в миллионах человеческих душ.