Как бы там ни было, а родство с герцогиней всплыло однажды, когда Майра гостила у нас и дамы разговаривали о Мэллинджерах. Кстати, я становлюсь настолько важной фигурой, что даже получил несколько приглашений. Гаскойн хочет, чтобы в августе я поехал с ним к его отцу священнику и восхитился красотой природы, однако, думаю, что вполне понятный интерес направит меня в Аббатство-Топинг, поскольку сэр Хьюго предложил отправиться к нему и – да благословит Господь его опрометчивость – заказал портреты своих дочерей в стиле Гейнсборо[81]. Его доброта ко мне кажется еще милее, ибо вытекает из любви к тебе, старик. А болтовня сэра Хьюго необыкновенно меня забавляет. Среди прочего он поведал, что твоя герцогиня вместе с мужем отправилась на яхте в путешествие по Средиземному морю. Полагаю, что можно как сойти с яхты на берег, так и подняться на борт с берега. Не желаешь ли ты продолжить свои теологические споры с прекрасной супралапсарианкой[82]? Кажется, ты говорил, что она исповедует подобную доктрину? А герцог Альфонсо тоже теолог? Должно быть, приверженец арианства, отрицающего тройственность Бога. (Сценическая ремарка: в то время как Деронда читает эти строки, на лице его отражается все более глубокое презрение. Наконец он бросает письмо, в гневе сжимает собственный воротник, замирает в величественной позе и с устрашающим видом произносит монолог: «О ночь, о тьма…», и так далее.)

Как было бы замечательно, если бы ты появился в Аббатстве, когда там буду я! Я собираюсь вести себя в высшей степени скромно и заслужить безупречные рекомендации. Правда, я намерен время от времени уезжать в город, чтобы хоть одним глазком заглянуть в Ган Эден[83]. Отметь, как далеко я продвинулся в изучении иврита: почти догнал милорда Болинброка, который, как известно, по-древнееврейски не разумел, но «понимал эту науку и то, что о ней написано». Если Майра прикажет, я готов нырнуть в темные глубины мудрости. Кажется, мне уже безразлично, что постигать. Подозреваю, однако, что, пока жизнь ее брата теплится, она не услышит воззваний влюбленного, даже такого, чьи «волосы подобны стаду коз на горе Галаад». Льщу себя надеждой, что мало голов выдержат столь требовательное сравнение лучше, чем моя, а потому остаюсь с надеждой в цветущем саду.

Еще несколько месяцев назад подобное письмо вызвало бы у Даниэля крайнее раздражение: романтические рассуждения о Майре показались бы ему настолько неприятными, что не помогло бы даже сочувствие к другу, которого ожидало вероятное разочарование. Однако сейчас все обстояло иначе: Майра переехала к брату, а в жизни Деронды произошли перемены, увенчавшиеся откровением о его происхождении. Отныне будущее неизбежно представало в новом свете и влияло на восприятие прошлого и настоящего, поэтому разговоры Ганса о надежде показались Даниэлю не позорным абсурдом, вызывающим негодование, а исключительно экстравагантным птичьим танцем. Он мог бы испытать сожаление по поводу предстоящих страданий друга, если бы верил в страдание как возможный исход. Однако Ганс Мейрик не относился к числу людей, в чьем сердце любовь могла пустить корни настолько глубокие, чтобы обратить разочарование в горе. Натура его отличалась беспокойством, готовностью ко всему новому и живостью воображения, способного нарядить печаль в карнавальный костюм. «Он уже начинает играть в любовь; начинает воспринимать роман как комедию, – подумал Деронда. – Он прекрасно понимает, что шансов у него нет. Вполне в его духе не думать о том, что мне могут быть неприятны его излияния о любви к Майре. Бедный Ганс! Если бы нам с ним довелось вместе оказаться в огненной стихии, он начал бы стонать и кричать, как древний грек; ему и в голову не пришло бы, что мне так же плохо и страшно. И все-таки он добросердечен и нежен, но никогда не заботится о других, а занят исключительно собой».