Снова послышались сдавленные рыдания.

– Избави Бог! – простонал Деронда, продолжая сидеть неподвижно.

Рассказ Гвендолин терзал его душу, однако ни единым словом, ни единым вопросом он не осмелился нарушить ход исповеди.

– Когда пришлось отправиться на морскую прогулку, стало совсем плохо, – продолжила Гвендолин. – Встреча с вами принесла неожиданную радость. Я подумала, что смогу рассказать обо всем: и о запертом ящике, и о том, о чем не успела упомянуть в городе. Если бы я открылась вам, наваждение потеряло бы свою силу. Я на это надеялась. Ведь даже после борьбы и слез оно постоянно возвращалось, неся с собой ненависть, ярость, пугающее искушение и тоску по самому страшному. Но вместо беседы с вами пришлось сесть в лодку, и зло обступило меня со всех сторон – как в тюрьме, откуда нет спасения. В тот момент я была готова отдать все, чтобы с неба ударила молния и убила его!

В тихом голосе слышались нотки той невыносимой ярости, о которой вспоминала Гвендолин. После короткого молчания она торопливо, возбужденно продолжила:

– Что бы я делала, окажись он снова здесь? Я не жалею о его смерти и все же не могу вечно выносить его мертвое лицо. Я проявила трусость. Мне следовало принять позор и уйти, вместо того чтобы остаться и чувствовать себя дьяволом. Но я не смогла, не нашла сил поступить так, как должна была поступить. Иногда мне казалось, что, если я не сдамся на милость его воли, он меня убьет. А теперь вижу его мертвое лицо и не могу это вынести.

Внезапно Гвендолин выпустила ладонь Деронды, порывисто встала и, вскинув руки, со стоном воскликнула:

– Я жестока! Что мне делать, кроме как молить о помощи? Я тону. Умри, умри… Уйди, уйди во тьму. Неужели я всеми безжалостно покинута? Да, все кончено!

Она упала в кресло и разрыдалась.

Деронда ощутил позорную беспомощность. Несмотря на недавние переживания, способность к сопереживанию не притупилась, а, напротив, стала еще острее.

Агония раскаяния молодой женщины, еще недавно жизнерадостной и полной надежд, произвела на него еще большее впечатление, чем недавняя исповедь другого разбитого сердца. Деронда переживал один из тех редких моментов, когда страстная жалость заставляет человека отказаться от радости и посвятить себя помощи погубленным душам. Он встал, пораженный ужасной истерической вспышкой, и отвернулся от Гвендолин. Внезапно наступила тишина. Когда же он снова обернулся, то увидел ее лихорадочно блестящие глаза, в которых застыл немой вопрос: неужели она уже брошена, покинута? Впервые с той минуты, как Гвендолин призналась, что виновна, Деронда смотрел на нее прямо. И этот открытый печальный взгляд ясно говорил: «Все знаю, но оттого тем более не брошу». Он снова сел рядом, но не взял ее за руку и не смотрел в ее сторону.