– Ведь вы не скажете, что я должна во всем открыться миру? Не скажете, что я должна принять позор? Я бы не смогла этого стерпеть. Я не могу ни в чем признаться даже матери, но вам скажу правду. Только не говорите, что мое признание должен услышать кто-то еще.

– В своем полном невежестве я не могу ничего сказать, – печально ответил Деронда. – Кроме того, что хочу вам помочь.

– В самом начале – когда еще могла говорить – я сказала вам, что боюсь себя. – Тихое бормотание, к которому приходилось прислушиваться, звучало жалобной мольбой. Измученное страданием лицо напоминало маску. – Не успокаиваясь ни на миг, подобно злому духу, во мне жила и росла ненависть. В голову приходили всевозможные способы освобождения. С каждым днем становилось только хуже. Все вокруг рушилось. Вот почему тогда, в Лондоне, я попросила вас прийти ко мне. Я хотела вам поведать о себе самое страшное… но не могла сразу. А потом пришел он.

Гвендолин вздрогнула и умолкла, однако вскоре заговорила снова:

– Сейчас я готова признаться во всем. Может ли стать убийцей женщина, которая плакала, молилась, пыталась спастись от себя самой?

– Боже мой! – воскликнул глубоко потрясенный Деронда. – Не терзайте меня и себя понапрасну. Вы не убили его. Вы бросились в воду, чтобы его спасти. Лучше расскажите, как произошел несчастный случай.

– Потерпите немного. Вы говорили, что сочувствуете тем, кто совершил зло и оттого несчастен. Говорили, что эти люди могут исправиться, могут стать другими. Если бы не эти слова, все было бы еще хуже. Я запомнила все, что вы мне говорили, и постоянно повторяла эти слова. Даже в последний миг. Вот почему… Но если вы не позволите мне признаться, если отвернетесь сейчас, то что же мне останется? Разве я стала хуже, чем тогда, когда вы меня нашли и захотели помочь стать лучше? В то время зло уже жило во мне и проявилось бы еще страшнее, если бы вы не пришли на помощь. А теперь – неужели бросите?

Руки, еще несколько минут назад крепко сжатые, теперь беспомощно лежали на подлокотниках кресла. Дрожащие губы остались приоткрытыми, даже когда она замолчала. Деронда не смог ответить и был вынужден отвернуться. Он взял Гвендолин за руку, как ребенка, и сжал ладонь. Только так можно было пообещать: «Я тебя не брошу». И все это время он чувствовал себя так, словно подписывал чистый лист, не ведая тех ужасных признаний, которые на нем появятся.

Ощущение сильной теплой мужской руки оказалось совершенно новым для Гвендолин. Никогда прежде она не получала от мужчины сочувствия, в котором так остро нуждалась. Внезапно к ней вернулись силы, и она продолжила откровение: