— Я... я сейчас забыла...

   — Вспомните! — почти крикнул я.

Но она с мучительно искаженным лицом лишь качала головой... Я чувствовал, что эта женщина в моей власти: если раппорт[32] установлен, то имя должно всплыть из глубин сознания. Однако госпожа Фромм словно онемела; взгляд ее стал блуждающим и впервые ускользнул от моих настойчиво-пристальных глаз. Я видел, что она сопротивляется и в то же время инстинктивно пытается зацепиться за меня. Ну что ж, не буду навязывать ей мою волю и попробую не смотреть на нее, чтобы она пришла наконец в себя...

Но ожидаемой релаксации не последовало, госпожа Фромм сделала какое-то судорожное движение. Я не знал, что и думать: она вдруг вся напряглась и осторожно, словно входила в воду, шагнула вперед... Потом еще раз и еще... Медленно прошла мимо меня такой беспомощной, трогательно-неуверенной и покорной походкой, что у меня перехватило дыхание и мне безумно захотелось прижать ее к груди, успокоить, как давным-давно утраченную возлюбленную, как мою собственную жену. Пришлось мобилизовать всю силу воли, чтобы не сделать того, что уже произошло в воображении.

Госпожа Фромм миновала мое рабочее кресло и остановилась у торца письменного стола. В ее жестах ощущался какой-то странный автоматизм; взгляд неестественно широко открытых глаз был мертвенно-неподвижен. Губы дрогнули, она заговорила... Чужой незнакомый голос произносил слова быстро и не совсем внятно:

— Ты снова здесь? Ступай прочь, проклятый живодер! Меня ты не обманешь! И тебя, тебя я тоже вижу — вижу твою серебристо-черную змеиную кожу... Я не боюсь, у меня приказ... я... я...

И прежде чем я успел уловить смысл этой скороговорки, ее руки каким-то кошачьим движением внезапно вцепились в черненое серебро тульского ларца, последний подарок барона Строганова, который я по рекомендации Липотина так тщательно устанавливал по меридиану.

— Наконец-то ты у меня в руках, серебристо-черная гадина, — прошипела госпожа Фромм, и ее быстрые, нервно дрожащие пальцы хищно побежали вдоль орнамента ларца.

Первой моей мыслью было вскочить и вырвать вещицу у нее из рук. С некоторых пор странное суеверие поселилось в

моей душе, мне казалось, что смысл мироздания — ни больше ни меньше! — будет каким-то образом нарушен, если этот ковчежец сойдет со своего курса. Разумеется, детские бредни, но в то мгновение меня обуял какой-то поистине безумный ужас.

«Не трогайте! Остановитесь!» — зашелся я в крике, но из моего горла слышались лишь хриплые сдавленные звуки: голосовые связки были парализованы.

Стиснув в обеих руках ларец, госпожа Фромм замерла, жизнь сохранялась только в ее беспокойных пальцах: они быстро и чутко обежали с разных сторон орнамент и сошлись на одной из рельефных выпуклостей серебряной крышки, буквально сшиблись, как два самостоятельных существа — как два хищных паука, привлеченных видом или запахом общей жертвы. Они наскакивали друг на друга, толкались, жадно и судорожно ощупывая свою не видимую глазом добычу, и вдруг тихо щелкнула потайная пружинка — и сразу исчезли пауки, а пальцы госпожи Фромм брезгливо, словно опасное пресмыкающееся, только что отдавшее свой драгоценный яд, сжимали открытый тульский ковчежец... Надо было видеть, с каким триумфом и радостью она протягивала его мне! Все ее существо было проникнуто какой-то неуловимой одухотворенностью — такое чувство, будто чья-то робкая, самоотверженная любовь тайком заглянула мне в душу.