— Кто отважился на это и исполнил, — по-прежнему недоверчиво бормотал антиквар, — да к тому же остался жив, тот... тот победил смерть.

   — Может быть, может быть... Во всяком случае, теперь-то я знаю о кинжале все: и происхождение и ценность. Даже будущее — по крайней мере, догадываюсь... Должен признаться, раньше я был так же суеверен, как княгиня и... вы.

Липотин медленно опустился в кресло. Он был абсолютно спокоен, но с ним произошла разительная перемена — передо мной словно другой человек сидел. Он вынул изо рта до половины выкуренную сигарету, тщательно раздавил ее в пепельнице — благо ониксовая чаша вернулась к своим прежним обязанностям — и прикурил другую, как бы давая понять, что старое забыто и карты сданы новые.

Некоторое время он молчал, глубоко и сосредоточенно затягиваясь чрезвычайно крепким русским табаком. Не желая отвлекать его, я хранил вежливое молчание. Заметив это, он прикрыл веки и подвел итог:

— Так. Ладно. Что мы имеем? Ситуация в корне изменилась. Вы знаете тайну кинжала. Вы владеете кинжалом. Поздравляю, свой первый шанс вы не упустили.

— Ну и что? — равнодушно откликнулся я. — Кто научился понимать смысл времени и рассматривать вещь в себе не извне, а изнутри, кто, проникнув в сны и судьбы, умеет разглядеть за преходящей повседневной мишурой вечный символический смысл, тот в нужный момент всегда произнесет нужные имена, и демоны подчинятся ему.

   — Под-чи-нят-ся? — задумчиво протянул Липотин. — Позвольте один совет. Демоны, которые являются на зов, самые опасные, не доверяйте им. Уж поверьте старому... да что там, очень старому и опытному знатоку промежуточных миров, тех самых, что искони неотступно сопровождают... старинные раритеты! Итак, вы, драгоценнейший покровитель, несомненно, званы, ибо победили смерть; к моему немалому удивлению, вынужден признать, что вы не спасовали перед многими искушениями, но потому-то вы все еще и не призваны. Самый страшный враг победителя — гордыня.

   — Благодарю за предупреждение. Откровенно говоря, считал вас на стороне моих противников.

С обычной ленцой Липотин приподнял тяжелые веки:

— Я, почтеннейший, ни на чьей стороне, так как я... мой Бог... я всего лишь... Маске и всегда помогаю сильнейшему.

Невозможно описать то выражение печальной иронии, ядовитого скепсиса, беспредельной тоски, даже брезгливого отвращения, которое исказило иссохшие черты старого антиквара.

— Ну а за сильнейшего вы считаете... — начал я.

— ...на данный момент сильнейшим считаю вас. Только этим и объясняется моя готовность служить вам.