При внимательном чтении романа вновь и вновь всплывает психоаналитический подтекст, исключительно сложный и многослойный. Рабби Лев говорит о ритуальном «обрезании», Теодор Гертнер «срезает сильный юный побег и прививает этот черенок одинокому кустику», подвязанному «к свежеоструганому колышку». К позорному столбу, к «пыточному древу», приковывают Бартлета Грина перед тем, как сжечь: огонь — стихия сексуального, а стало быть, входит в компетенцию Исаис. Опять же на вершине генеалогического древа, в его кроне, видит Джон Ди двуполого Бафомета. А во время посещения дома Асайи Я чувствует, «как ускользает... внутренняя опора... Вспыхнул объятый пламенем деревянный кол, вокруг которого обвилась тяжелая от спелых виноградных гроздий

лоза». На первый взгляд этот образ кажется каким-то странным, отвлеченным, даже случайным, но вспомним мифологию: кто непоколебимым колом торчит посреди вертограда, кто едва ли не самая заметная фигура в свите Диониса? Приап, кто же еще! Итак, «объятый пламенем кол» торчит в центре, в середине Я...

Выстраивается последовательный ряд фаллической символики, включающий в себя и копье — этот таинственный объект, за обладание которым идет ожесточенная борьба. Асайя в эротической ситуации, когда Я находится у нее в гостях, обещает: «Вы, любезный друг, еще сегодня узнаете на себе, что такое невидимое копье...» Наконечник копья — замешанный на крови! — делает своего обладателя достойным высшей королевской власти, но того же самого можно достичь и слиянием с королевой, «химической свадьбой». «Владелец сего копья... был заговорен от женского вампиризма». Асайя же хочет наконечник «изъять из мира и замкнуть», что воспринимается Я как пожизненное заключение «в бесплодной безнадежности», как «кастрация животворящей судьбы», как «аборт беременной будущим жизни», как «стерилизация плодоносных магических сил» — уже один только этот эротический вокабуляр говорит сам за себя. В другом месте речь идет о том, чтобы «набросить на глэдхиллский меч кольцо» — символика совершенно однозначная. Однако совокупность всех этих эротических ассоциаций однозначной трактовке не поддается: достаточно очевидным кажется лишь то, что граница между двумя враждующими мирами проходит где-то между запретной однополой любовью и внушающей страх кастрацией, между стерильной оргиастической эротикой порабощенного «мужского начала» и триумфально-плодоносной фаллической победой.

Все в высшей степени неопределенно и двусмысленно: эротизирован и мир Исаис, и мир Елизаветы, и оба эти мира характеризует опасная иллюзия подобия и не менее опасная иллюзия различия. Чтобы изгнать мертвую Асайю, представительницу враждебного мира Исаис, Я призывает Яну, но на зов является Асайя, и справедливо, ибо Я не знает, что «мужская эротическая энергия зовется "Ян"». Бартлет Грин заключает союз с Джоном Ди и спасает ему жизнь: оба они, отмеченные и призванные потусторонней иерархией, близки друг другу несмотря на то, что их миры находятся в оппозиции. Интересно, что когда Гарднер описывает признаки сокровенной духовной инициации, он почти дословно повторяет описание Бартлета Грина, данное им предшествующей «тайгерму» фазе своего «черного посвящения». Бартлет точно так же стремится к слиянию с «матерью Исаис», как Джон Ди и Я — с «матерью Елизаветой»: в обоих случаях инцест — эротический акт, символизирующий возвращение к праистокам (к матери!). Двор полнится слухами о любовных связях Елизаветы, а она тем не менее продолжает называть себя «девственной королевой»; о теле Асайи говорится как о «сохранившем свою целомудренную упругость». Бесплодна Елизавета, бесплодна Асайя. «Повелительница», «госпожа» — такова роль Елизаветы, но и Исаис тоже «повелительница». Черты Исаис эпизодически проступают в образе Елизаветы, и отнюдь не заслуга героя — позволит ли он себя обмануть, как Джон Ди, или устоит перед соблазном, как Я. Граница между двумя мирами тоньше волоса, не