Махно знал, в чем его сила. Все, кого не устраивали ни красные, ни белые, шли на службу к нему. В его армии были фельдфебели, вахмистры, хорунжии и унтер-офицеры из кулацких сынов, люди, умеющие воевать, ярые противники советской власти. Он атаман украинских кулаков, поднявшихся против разверстки, закопавших хлеб в ямах, тайком поджигавших клуни и хаты коммунистов-односельчан, стрелявших из обрезов в селькоров и беспартийных активистов.

Тщетно Махно пытался прикинуться равнодушным. Слова Иванова не столько оскорбили, сколько взволновали его. Он покраснел, рассердился на себя за то, что покраснел, и крикнул в коридор:

— Левка!

Вошел начальник контрразведки, толсторожий, жирный Задов, любивший называть себя Малютой Скуратовым. С лакейской почтительностью стал у двери и положил руку на висящий у его пояса капитанский кортик.

— Раскали несколько шомполов, вот комиссара гладить и ласкать будем, — приказал Махно. — Не то этот человек говорит, что мне слышать хочется. Пусть попробует воды, огня и раскаленного железа.

На голом, бабьем лице Задова возникло подобие улыбки, он поклонился, попятился, толкнул спиной дверь. Иванов молча усмехнулся, посмотрел на бандита и проговорил:

— Чем вы хотите перешибить социалистическую революцию? Насилиями, болтовней о Советах без коммунистов, да? Даже такое здоровое вначале партизанское движение на Украине, как повстанчество, под вашим руководством выродилось в бандитизм, в махновщину. Теперь твои анархисты повернули это движение против советской власти, стало быть, оно становится контрреволюционным, кулацким, оно подрывает силу русской революции… В уездах, занятых твоей бандой, беспорядок, произвол и нет законов.

— Ты меня на цугундер не бери! — припадочно закричал Махно, белая пена проступила на его обметанных лихорадкой губах. — Какого черта вы лезете из Москвы к нам на Украину со своими порядками? Кто вас просил?

— Мы должны уничтожить контрреволюционеров всех мастей и построить социализм. А ты запомни: карлик всегда остается карликом, даже если взберется на высокую гору.

— Это ты обо мне? — спросил Махно.

— О ком же еще!

Вошел Задов, поставил на землю жаровню с розовыми углями. Шомпол с деревянной рукояткой, погруженный в угли, быстро накалился докрасна.

— Дозволь, батько, приступить к делу, — сказал палач и сбросил чумарку светло-зеленого сукна на табурет.

Во дворе, заглушив пение часовых, прокатился звонкий выстрел. Пение прекратилось. Где-то прогорланил петух. Махно повернул голову к двери. Реденькая перестрелка разгоралась над обреченным городом.