Выбравшись из школы, Иванов во что бы то ни стало решил добраться до Екатеринослава и разыскать товарищей, направленных на Украину Центральным Комитетом партии для руководства повстанческим движением. Оставаться в Никополе было небезопасно: бойцы третьего Крымского полка митинговали; кто-нибудь сгоряча мог убить коммуниста, приговоренного к смерти самим Махно.

Иванов вышел на скользкий, знакомый ему шлях и зашагал на север; через каждую версту встречались старинные полосатые столбы, воскрешая в памяти полузабытые пушкинские строфы. В воздухе чувствовалась близкая оттепель. В спину, подгоняя, дул южный ветер.

К утру Иванов дошел до большого села Дмитриевки и, к своей большой радости, был остановлен заставой красноармейского отряда.

Командир отряда, усатый краматорский доменщик, выслушал его и сказал:

— Ничего из твоего похода в Екатеринослав не получится. Оставайся у нас в отряде. Путь твой — через Чумаки, а там стоит петлюровский полк имени Шевченко. Не знаю, что мне с ним делать. В бой ввязываться страшновато. Так и стоим, караулим друг друга.

— Полк имени Шевченко у петлюровцев? Это черт знает что такое! — выругался Иванов. — Так испоганить имя поэта…

— Мы и сами возмущаемся, — согласился доменщик и пригласил гостя к столу.

— Значит, закрыли тебе петлюровцы дорогу на Екатеринослав?

— Да, закрыли.

— Где нельзя проскочить, там надо перелезть, — сказал Иванов.

Под вечер красноармейцы захватили вражескую разведку — трех вороватого вида всадников. Пленных допрашивали в присутствии Иванова. Дядько в серо-голубой галицийской шинели, с дряблым лицом, откровенно рассказал, что большинство в полку имени Шевченко — мобилизованные крестьяне из бедных украинских сел Волыни. Есть, конечно, и местные, взятые в армию на этой неделе, но проку от них мало, военному делу не обучены.

— Каждый из нас знает, на чьей стороне правда, но, как говорят, «сказал бы богу правду, да черта боюсь», — так закончил свои показания пленный.

В нем не чувствовалось ни угнетенности, ни испуга, и держал он себя так, как если бы явился добровольно. Когда его уводили, пленный повернулся, с порога сказал:

— Вы на нас не серчайте. Заставили служить — ну, и служим. Особого старания не выказываем. Была бы шея, а хомут найдется.

Иванов задумался над этими словами. Было ясно, что в петлюровских войсках появились пораженческие настроения.

«Полк Шевченко! Шевченко я его и возьму».

Иванов решительно поднялся с лавки, пошел в школу и попросил у учителя «Кобзаря». Весь вечер с карандашом в руках просидел над книгой, столь любимой им с детства. Мужественные стихи, призывающие народ к борьбе за свободу, снова захватили его, заставили многое вспомнить и заново пережить. Он знал по опыту, что мобилизованные крестьяне не хотят уходить далеко от своих хат, не хотят класть свои головы за непонятные им лозунги, за Петлюру, неведомо откуда свалившегося на них. С таким народом разговаривать можно, и ради этого разговора стоило рискнуть.