— Нечего канителиться. Расстрелять — и только! — пробурчал Махно и выбежал из подвала.

У Задова, который с утра расстреливал на кладбище приговоренных к смерти людей, в револьвере не оказалось патронов. Он пошел за ними к себе и увидел из окна — охрана тюрьмы улепетывала через двор.

На лестнице Левка Задов натолкнулся на командира батьковской конвойной сотни Трояна, бегущего вниз с узлом. Он схватил его за шиворот.

— Ты куда, Гаврюша?

— Я ж говорил — напрасно батько шлепнул этого дьявола Полонского… Бойцы третьего Крымского полка, все эти слесаря да токаря, прознали об убийстве своего командира и порубили наших начальников. Да вот они…

К воротам школы приближались вооруженные, возбужденные люди. Стреляли на ходу.

— Вот это номер! — ахнул Задов, пятясь по лестнице вверх.

— Бежать поздно. Надо спрятаться на чердаке, а там видно будет. Пошли наверх, — частил Гаврюша.

В слуховое окно чердака Задов видел, как во двор выбежали арестованные, выпущенные из подвала. Среди них он сразу признал Иванова, механик на голову возвышался надо всеми.

Махно бежал из города, не забыв прихватить с собой жену Галину Гаенко и своего любимого петуха, которого вывез из Гуляй-Поля.

Батько терпеть не мог часов. Петух, которого он повсюду таскал с собой, будил его на рассвете всегда в один и тот же час. К тому же напоминал ему о доме.

В поле батька встретил мягкий ветер, свежестью веяло от молодого снега, сытые кони резво несли сани, и конный конвой едва поспевал за ними.

Привалившись к узорной спинке, Махно жаловался Пятисотскому, сидевшему на козлах с кучером:

— Одни кулаки поддерживают меня. Лупцевал я белых — все мужики были за меня; стал бить красных — и крестьяне бегут из моей армии, проклинают меня… Я ненавижу сброд, которым командую. Не будь ты уголовником, и ты при случае предал бы меня… Признайся — предал бы? Ведь за мою голову Деникин назначил мильон.

Пятисотский, поминутно оглядываясь на скачущих позади всадников и лихого пулеметчика в стихаре, молча кивал головой, во всем соглашаясь со страшным своим собеседником.

Помолчав немного, Махно отдал Пятисотскому приказ: пока не поздно, вывезти в Бессарабию как можно больше награбленного золота и драгоценностей. Он уже чуял, что время его проходит. Здесь, в санях, он сказал Пятисотскому слова, записанные потом в дневнике Галиной Гаенко:

— В России возможна или монархия, или анархия, но последняя долго не продержится.

XX

XX