— Разрешите мне говорить с вами откровенно, ваше превосходительство, — проговорил Гнилорыбов, опираясь спиной о стенку вагона. Он был мертвенно бледен, и губы у него были синие. — В ваших планах возрождения великой России вы упустили из виду мужика. Изменение царских законов землепользования стало экономической необходимостью. Этих изменений требует народ, а вы, ваше превосходительство, земельную проблему решаете так, что у семисот помещиков земли снова будет втрое больше, чем у шестисот тысяч богатых крестьян. Я подчеркиваю — богатых… Я ведь слышал вашу речь на Особом совещании.

— Глупости, Илюша, все это вы вычитали у Ленина, — прервал адъютанта Деникин.

Гнилорыбов бросил на стол, застланный картой России, перчатки. При слабом освещении они вызывали на память худые кисти рук матушки адъютанта, далекой обедневшей родственницы Деникина.

— Антон Иванович, простите меня. Вы говорите — я вычитал это у Ленина. Нет, Ленина я не читал. Но я знаю: у красных есть земной бог — Маркс. А у нас — только царь небесный. Красная Армия имеет опору в населении. А мы на кого опираемся? На бестелесных ангелов и угодников божиих? — Гнилорыбов поднял руки к лицу и сухо, без слез, разрыдался.

Главнокомандующий взял со стола флакон одеколона «Ветка сирени» и смочил им свои седые, коротко подстриженные виски. Взгляд его упал на зеркало. В неверном свете золотой погон его казался зеленым, словно покрытым плесенью, — это было дурное предзнаменование, тлен гибели уже тронул его армию.

Гнилорыбов повторил сквозь рыдания:

— Единая, неделимая! Инородцы не идут с нами. И это все, что мы противопоставили большевистской «Декларации прав народов России». Туполобый консерватизм в земельном вопросе породил партизанщину в тылу, расшатавшую фронт. Полюбуйтесь-ка на последнюю сводку, Антон Иванович, — адъютант вытащил из кармана гимнастерки листок бумаги, сложенный вчетверо. — Во всех крупных городах нашего тыла действуют подпольные большевистские организации. Они срывают нормальную работу транспорта и промышленности, объединяют многочисленные отряды партизан… Нужно было отказаться от царского знамени и этих вот ненавистных народу погон, национализировать землю, нужно было выдвинуть проект сельского хозяйства на американский манер… Союз рабочих и крестьян… Что мы противопоставили этой силе?

Деникин нервно прошелся из одного конца вагона в другой. Сдали нервы у этого мальчишки! Деникину стало не по себе. Он избегал алкоголя из-за болезни почек, но сейчас позвонил официанту и велел принести бутылку розового массандровского муската. Подойдя к окну, он отдернул бархатную портьеру. Поезд Ставки, как щепку, попавшую в поток взбаламученной воды, неудержимо несло на юг, к морю. За окном проносились разрушенные постройки, мелькали военные ценности, оставляемые противнику: ящики со снарядами, пушки, грузовики. На перронах, обметанных снегом, валялись неубранные трупы сыпнотифозных. Сотни недавно преданных ему людей глазами, полными ненависти, провожали его блистательный поезд.