— Собака остается собакой, все равно — белая она или черная.

Переговоры еще продолжались, когда Махно захватил эшелон с оружием и обмундированием, направляющийся из Москвы на фронт. Дерзким налетом занял он освобожденный красными город Чарусу и перестрелял там весь советский актив. Это вероломство переполнило чашу терпения, и Реввоенсовет Южного фронта выделил для борьбы с махновцами дивизию под командованием Арона Лифшица. Эта дивизия наполовину состояла из рабочих Москвы, Тулы и Брянска. Одним из полков дивизии командовал Иванов.

В ночь перед наступлением на Чарусу Лифшиц, взволнованный предстоящей операцией, позвал Иванова к себе на квартиру поужинать.

Они сидели в украинской хате на длинном деревянном залавке, под божницей, и неторопливо ели огромные, величиной с ладонь, вареники с картошкой, облитые поджаренным с луком подсолнечным маслом. Перед ними стояли граненые чайные стаканы с желтым самогоном. Яркий свет самодельной карбидовой лампы освещал опрятное убранство крестьянской горницы, иконы, рушники, вырезанный из газеты портрет Ленина, вставленный в осыпанную ракушками рамку, — старший сын хозяина служил у красных. Свет лампы падал на тщательно выбритое, усталое лицо Лифшица. Иванов глядел на это лицо и сокрушался, как сильно изменился его товарищ за последний год: черные курчавые волосы густо присыпала изморозь седины, никогда не стихающая душевная боль перекосила рот, веки припухли, глаза слезились и, казалось, видели то, что недоступно другим.

— Что с тобой делается, Арон? Таешь с каждым днем, как свеча, зажженная с двух концов. Сам на себя не похож.

— Душа болит… Дебора моя осталась в Чарусе, и дочка Роза тоже с нею. Помнишь ты их?

— Как не помнить! До революции я у тебя частым был гостем. Очень даже хорошо помню. И батька твоего помню…

— Отец помер от тифа. Много людей покосил тиф, больше, чем пули. Жива ли жена, уцелела ли дочка? Кто мне на это ответит? При белых прятал их на утилизационном заводе сторож Шульга, сердечный старик, вечное ему спасибо. Когда наши освободили Чарусу, семья моя вышла из подполья, я письмо от Деборы получил. Ношу его вместе с партбилетом, — Лифшиц похлопал по нагрудному карману френча. — Может быть, это последняя весточка от нее. В городе теперь хозяйничают махновцы, а от них всего можно ждать…

Иванов сказал:

— Говорят, жена у Махно еврейка.

— Врут… Впрочем, с антисемитами это случается. Ну что ж, давай свершим опрокидонт за победный штурм Чарусы. Возьмем город, тогда все узнаем.

Командиры чокнулись и выпили по полстакана вонючего самогона. Поморщились.