— Как бы там ни было, молока надаиваем больше, чем раньше, — вмешался Мартинас.

— Иначе и быть не может. Пятясь назад, не догоним Америку.

— А было бы, чтоб его туда! Могло быть. Толейкиса никто не хвалил, секретарь, когда он начал распродавать никудышных коров.

— Уважаемый! Кто хвалит работу, пока она не сделана? Если и хвалят, то не работу, а ее плоды. А плоды только-только завязались, Антанас Григас, только завязались! И созреют ли?..

«Все-таки он одобряет… доволен…» — подумал Мартинас, стараясь заглушить неприятную мысль, что вряд ли он сам продолжал бы отбор коров, если бы Арвидас не успел закончить этого.

Во дворе правления к ним подошел веснушчатый колхозник с бойкими мышиными глазками. Ветхая, но аккуратно залатанная одежда висела на худом, костлявом теле, как на палке.

— Почему не в поле, Кашетас? — грубо спросил Мартинас.

Кашетас шмыгнул носом. Мышиные глазки обежали двор и остановились на Юренасе.

— Кое-какие неясности возникли, товарищ секретарь. Говорят, что аванс больше платить не будут.

— Кто говорит? — резко спросил Мартинас.

— Говорят… при Толейкисе было одно, а при Вилимасе может повернуться иначе. Раньше-то никакого авансу не было… Отчего б не поговорить?

— В мае тоже Толейкиса не было, а аванс за апрель ведь получили? А может, ты не получил, леший тебя знает, может, обидели беднягу… — с досадливой иронией спросил Мартинас.

Пока они разговаривали, подошло еще несколько человек.

— Когда Толейкйс вернется?

— Как будет с огородами?

— Не отменят ли решение правления насчет декретного отпуска для баб? — посыпались вопросы.

— Чего тут порете? — рассердился Мартинас. — Кто вам тумана пустил?

— Пустил или нет, а воскресенье больше не празднуем. При Толейкисе-то ведь было решено.

— Вот отсеемся, тогда и попразднуем, — отрезал Мартинас.