— Не надо, — добродушно ответил непонятный парень. — Не надо. Давайте знакомиться. Меня зовут Борис, я — студент, вот, если не верите, студенческий билет, — Он раскрыл перед ней зеленоватую книжку. — Неужели мы не можем познакомиться?!

— Зачем? — воскликнула возмущенная Зоя и назвала свое имя.

«Как глупо это у меня тогда получилось! — думала сейчас Зоя, лежа в постели. — Этот глупый вопрос: «Зачем?» Спросила и тут же назвала свое имя. Вот дура…»

Ей припомнились шутки Бориса, он изображал разные ее страхи, как зовет милиционера («Пристает посторонний гражданин на улице»), как их окружает толпа, его везут в милицию в машине с решетками на окнах, заводят дело, вызывают родителей («Вырастили хулигана, распустили»), пишут в институт («Куда смотрела комсомольская организация»), выносят приговор: пятнадцать суток… А он на суде произносит замечательную речь, он благодарит всех, всех: милицию, свидетелей…

— За что же?

— За то, что помогли мне познакомиться с тобой, — ответил Борис. — Я бы сказал: «Товарищи, граждане судьи, я приношу вам свою благодарность. Если бы вы прошли мимо, эта девушка могла исчезнуть бесследно. А теперь, благодаря вам, я знаю, как ее зовут, где она работает, где живет, и я с удовольствием буду трудиться пятнадцать суток на благо родного города…»

«Трепач Борька, — вздохнула Зоя и повернулась на другой бок. Луч от фары скользнул в окно, белое пятно колыхнулось на стене и снова погасло. — Как все странно произошло: незнакомый парень подходит на улице… Да, и самое главное — ведь он ей понравился. Она только делала вид, что сердится. Шла рядом и изображала, будто его совсем не замечает. А глаза у него серые, — вдруг вспомнила она, — и выражение, как у капризных мальчишек, — упрямое».

А тогда он сразу заметил, что она в новом платье. Какая это была встреча? Кажется, третья… Платье она специально тогда надела, знала, что оно к лицу ей. Вишневое, в белый горошек. Татьяне тоже оно понравилось. Ну, эта Татьяна сразу поняла, в чем дело. А Борис сказал:

— Ты красивая. В этом платье — особенно.

«Мне ведь приятны были его слова, я даже покраснела. Но ответила с иронией, чтобы узнать, что он еще скажет:

— Здесь, в Москве, покрасивее есть платья.

Он ответил хорошо:

— Я говорю про тебя, не про платье, — и посмотрел, как никогда не смотрел…»

Поднимались и опускались, описывая в небе дугу, огоньки огромного чертова колеса. Покачивались люльки, обдуваемые на высоте ветерком, визжали девчата. Уплывал, уходил деревянный помост, уходила земля, уходили павильоны, и скверы, и оранжевые груши фонарей — выше, выше, уже видны в смутном мерцании огней городские дома, и далекие трубы, и сизые, чуть красноватые дымы над ними, и сахарно подсвеченный университет на Ленинских горах. Пронзительная пустота внизу, только синее вечернее небо рядом, а парк со своими огнями и силуэты людей внизу, и далекое мелькание машин — все плывет, покачивается.