Она поняла, что ему никакого ответа на заданный вопрос не нужно, и не пыталась объяснить, почему не пришла сама.

Он пригасил лампу на столе и резко отодвинул ногой табурет. Подойдя к вешалке, он засуетился, не зная, куда положить портфель. Бросил на стол. Снимая с гвоздя полушубок, уронил треуху, — Лидия едва не бросилась, чтобы поднять ее. Вышли молча. Он — впереди, она — на два шага позади. Тропа извивалась между бараков, словно меж огромных пней, покрытых снежными папахами. Поселок, притихший у подножья сопки, казался Лидии незнакомым, будто попала в неведомый край. В тяжелом смятении не узнавала знакомых мест. Совсем неожиданно раздался голос секретаря.

— Я спрашиваю, может быть, ты думаешь, что поступаешь нехорошо? Говори прямо. Можно оставить. Одни справимся!

— Нет, пойду. Я должна пойти.

Сзади догнал тот же старатель, который заглядывал в лицо:

— Нашла уже?

— Кто это? — спросил Шепетов.

Они свернули к бревенчатому высокому бараку со стеклянными, ярко освещенными окнами. По световой полосе навстречу шагнул огромный от тулупа, наброшенного на плечи, красноармеец с винтовкой наперевес:

— Сворачивай, здесь ходить нельзя.

Шепетов остановился и полез в карман за пропуском.

11

11

Над прииском и поселком все ярче светило солнце, но морозы не сдавались. Кампания против золотой лихорадки, охватившей оба ключа, не дала результатов. Может быть, эта кампания даже ускорила события. У Лидии создалось такое именно впечатление. Она присутствовала на одном из летучих митингов и слышала ворчание слушателей: «Мы не нанялись сидеть на Незаметном. Больно стараются что-то, не зря, должно быть». С митинга старатели расходились с более горячей верой в Терканду…

Признаки готовящегося похода были налицо. Смотрители то и дело докладывали о невыходе артелей на деляны или о необходимости пополнить ту или иную артель. По улицам поселка сновали орочоны на узких, как лодочки, нартах. Они бойко торговали оленями и оленьим мясом. В бараках день и ночь дымились трубы — сушили сухари в дорогу. Наконец с Верхнего двинулась первая партия корейца Ван Ху. Зашевелился Нижний Незаметный. Скрытые от взоров сборы превратились в явные. Водили лошадей на водопой, ладили нарты, сани, ковали кайлы, морозили пельмени. Скрипели двери, по снегу пищала обувь, люди суетились, как перед большим праздником.

Общая суматоха отразилась и на работе женотдела. Лидия получала заявления от мамок о невыплате жалованья, о невыполнении договоров: нанималась на год, а артель уходит на Терканду. Нечего было и думать вмешиваться в эти сложные запутанные отношения между старателями и мамками. Откладывала подобные жалобы в сторону и разбиралась в более серьезных. Несколько заявлений, озаглавленных «прошение», требовали особенного внимания. Третий день сидела над одним из них — заявлением Елены Шинковой, тридцати восьми лет. Шла с мужем на прииски, в пути не стало продовольствия, хоть помирай в тайге. С общего согласия муж пошел дальше, а она осталась в зимовье кухаркой. Шинкова старательно выполняла обязанности: скребла стол, кипятила чайники, шпарила клопов, подавала проезжим чай, а однажды заснула рядом с зимовщиком на его грязной кровати за занавеской в уголке на нарах. Прошло два месяца. Явился муж. Вглядывался в изменившееся лицо жены и колотил ее молча, с остервенением. На прииске продолжалось то же самое. Убежала к зимовщику. Там оказалась уже заместительница; пришлось стать на поденную работу. Когда явился снова муж, с радостью вернулась на прииск. Начались опять пинки. Опять убежала, поступила в артель мамкой. Муж приходит пьяный, смотрит в глаза и спрашивает: да или нет? Если да — кулаки и пинки, если нет — угроза более страшная.