— И докуда ты будешь? — Кешка запахнул тулуп. — Конь-то замерз.

— Ой, про Орленка-то я забыла!

Наконец распрощались.

— Ну, готовьтесь к поездке. Отвезу вас до Бирикана, а там с Королем подадитесь в Баргузин. А я воспользуюсь, пока батьки нет дома — говорят, в город укатил. — Кешка вздохнул. — Уж как я по матери соскучился!

— Съезди, съезди, Кешенька! Ты уж совсем ее забыл… — Уля первая побежала к кошевке.

Настоявшись на морозе, вихрем помчался конь в сторону Покойников.

— О каком таком сыне ты баила? — обнял жену Кешка.

Ульяна, заботливо укутанная в волчью доху, подтолкнула его в бок.

— Милый, нагнись ко мне!

Кешка еще крепче прижал ее к себе.

— Что?..

— Кажись, понесла… сына тебе… хочу…

Мельников выпустил вожжи, Орленок рванулся, понес. На раскате сани опрокинулись.

— Не зашиблась? — с тревогой спросил Кешка, поднимая жену.

Уля счастливо засмеялась.

— Господи!.. Господи!.. Хорошо! Как хорошо! Красиво-то! Луна, горы, голубой снег!.. Господи!

Золотой диск лупы освещал все окрест так ярко и отчетливо, что даже далекие гольцы Баргузинского хребта и покрытые темным лесом Черемшанские горы виднелись, словно днем. Только сейчас они выглядели гораздо мягче — в каком-то теплом серебристо-пепельном освещении. В природе все доверительно-откровенно. О чем-то тихо шепчет тайга, а море слушает ее и, белоснежно синея, улыбается.

Уля огляделась: вдруг узнала то место, где в прошлую зиму была неводная иордань, в которой едва не утопилась. «Дура ведь, ушла бы от такого счастья! Надежный мой Кеша. Живешь с ним — ни о чем не думаешь. Счастье мое!.. И счастлив будешь ты, который во мне, — с таким папкой-то…»

— Я люблю! — вдруг на все замерзшее море закричала Ульяна.