— А где его лодка? Покажи, дорогой мой!

Ганька от последних слов — в багряном пылу. Дрожащей рукой показал на огромную лодку-семерку и убежал в лес.

На палубе сетовки сидит чернявая молодка. В ее руках мелькает игла, наматывающая витки. Рыбаки спят, кто где сумел уткнуться.

Цицик подошла к лодке, поздоровалась с чернявой. Та подняла голову, побледнела, выронила иглу и сердито насторожилась.

— Здравствуй… Кажется, Цицик зовут? — ее голос заметно дрожал. — Тебе кого надо?

— Мине нада Кешу.

— Опоздала, девка… Я жена… его…

Цицик в недоумении покачала головой и не поверила.

— Ево бабай Ефрем… сватать ходила… Мой бабай согласился… Только свадьба делать после война будим…

— Не будет вашей свадьбы!.. — Улька вскочила и показала на свой живот. — Скоро дите рожу Кешеньке.

Большие ярко-синие глаза Цицик округлились. В них смятение, испуг, гнев. Девушка резко повернулась и пошла прочь. Потом остановилась, подумала, вернулась назад и дрожащим голосом спросила:

— Скажи, дебка… давно любитесь?.. Давно?..

— Тебя, окаянную, здесь леший не гонял, а мы уже с Кешенькой жили!

Девушка гордо подняла голову.

— Ты люби Кешу… шибко люби… Он хороша… Роди сына! — Свысока оглядела рыбачку.

Цицик в этот момент была прекрасна, чем и поразила и обозлила Улю.

— Ты не учи, бурятский выкормыш!.. Уходи!

Кешка Мельников, сбросив с себя одеяло, сел. Он был лохмат, глаза еще не расстались со сном, но, услышав последние слова жены, сразу очухался.

— Улька, с ума спятила?!

Цицик даже не взглянула на него, гордая и независимая, повернулась и ушла на баржу.