Отъехав с полверсты, Волчонок не вытерпел и оглянулся назад. Там, где они с Дари-Цо оставили труп Воуля, дрались три громадных черных пса, и к ним со всех сторон спешило еще штук десять людоедов. Громко сзывая друг друга, подлетали матерые вороны. С места захоронения доносились лай, рычанье и зловещее карканье.

Волчонок закрыл лицо руками и долго ехал молча. Турген лениво перебирал ногами, давно не мазанные колеса жалобно скрипели, нищий старик пел заунывную песню. Волчонок не вытерпел и заплакал, чем привел в немалое удивление Дари-Цо.

— Дядя Бадма, тебя отругают… Не надо… Грех плакать по покойнику, а то его душа не перевоплотится в другого человека.

Волчонок несвязно заговорил:

— Жалко Воуля… Ведь он меня махонького украл и вырастил. Эх, знала бы, какой он был!.. Ты, Дари-Цо, не поймешь… Он был мудрый, а жизнь пустая… Верил ламам… Верил купцу-обманщику… Непротивление злу — пустышка… драться надо…

— Зачем, дядя Бадма, драться-то? «Надо, ни о чем не думая, молиться Будде-Амитабу, Богдо-Гэгэну и ламам», — говорила мне мама. А ты хороший. Если бы не ты, дядя Бадма, меня в ту же ночь съели бы волки…

Не слыша, качает головой Волчонок:

— Кто выдумал эту ламскую веру?.. Худая она…

— Ой, дядя!.. Грех! Грех…

Волчонок вскинулся:

— Вот так-то хоронить грех!.. А я говорю правду — в правде греха не бывает.

Магдауль ночь провел без сна.

Рано утром вскипятил чай, напился и собрался идти.

— Ты, дядя Бадма, куда? — тревожно спросила Дари-Цо.

— Схожу на Золотую Колыбель, соберу, что осталось от Воуля.

— А можно ли?.. Поди, грех?.. О-ма-ни-пад-ме-хум!

— Будда-Амитаба великомилостив, простит мне, — с горькой иронией бросил он.

В черных глазах девушки страх и надежда.