И в эту же ночь пришло решение: ехать домой. Наверно, фашистов скоро выгонят, и он вернется в свою деревню, пройдет по своей улице, заглянет в их сад, услышит привычное с детства неумолчное жужжание хлопотливых пчел. Увидит мать, брата, сестер. «Галя уже, должно быть, взрослая. — Вспомнил, как водил ее руку по тетрадке для чистописания, тщательно выписывая букву „ы“, которая ей никак не давалась. — У Кастуся, наверно, вечерки каждую субботу».

И вдруг снова: «Куда я поеду такой? Все жалеть будут. В глаза подбадривать, а за глаза: „Надо ж так искалечить парня. Прямо дуб был, а что осталось?“ Он услышал свой стон и прошептал: „Нет… ни за что“. Но другой, внутренний голос приказал: „Поедешь, обязательно поедешь“».

У Андрея отлегло от сердца, и он снова вернулся мыслью к своим. Какое-то чувство подсказывало, и ему хотелось верить, что они живы… И это спасало, становилось легче от одной надежды на встречу…

…Над ним пролетела стайка птиц и ниже всех — чайка белая, с черными крыльями. Он попытался поймать ее — так низко взмахнула она крылом, — а чайка перевернулась в воздухе и крикнула над самым его лицом: «Жду! Жду!» Он протянул руки — и Наташа в белом платье, с расплетенными черными косами вдруг очутилась рядом. Поезд отправлялся, он стоял на подножке вагона. Она улыбалась, что-то говорила. Стук колес заглушал ее слова, долетело только: «Жду! Жду!»

VII

Назавтра Андрей сказал няне, что решил ехать домой, и та нисколько не удивилась.

— Вот и хорошо. Давно жду, когда ты это скажешь. — И, не дав ему возразить, перевела на другое: — Знаешь, голубок, грех, если б сделал иначе. Как ждут всех вас матери! Не знаете, да и не больно думаете об этом. Если б думали, хоть бы раз в месяц написали ей, матери… А она все глаза выплакала, все дороги проглядела вас ожидаючи. Разные вы, и хорошие, и плохие, а для матери все ровные. Материнская молитва со дна моря достанет. Каждому свое дитя мило. Дороже для нее ничего нет. Ох, голубок, голубок, беречь надо мать!

Он виновато опустил глаза, словно и вправду сделал что-то плохое. А в ее глазах были слезы. Она вытирала их рукавом халата.

Андрей слышал от соседей по палате, что единственный нянин сын долго не писал ей, чуть ли не больше года. Бог знает что передумала, и вдруг нежданно-негаданно письмо. Сообщал, что жив и здоров, получил боевую награду, а вестей не подавал — некогда было. Сейчас отправляется вперед, на запад. Письмо было бодрое, веселое, но мать плакала. Оттого, что снова распростерла над сыном свои крылья смерть, плакала, что не нашлось у него за целый год времени написать ей несколько строк. А потом снова писем нет и нет… Только через полгода пришла похоронная.