X

Постояв на крыльце добрых десять минут (сердце билось так, что казалось — в комнате слышно), чтобы хоть немножко успокоиться, Наташа отворила дверь в приемную председателя райсовета и чужим, дрожащим голосом, которого никогда раньше не слышала у себя, поздоровалась с секретарем. Та окинула ее удивленным взглядом с ног до головы и неприветливо спросила:

— Вам кого? По какому делу?

— Мне?.. Я хотела поговорить… Мне нужно видеть… Березина. Председателя райсовета. — Последние слова она произнесла уже быстро, решительно.

— Председатель занят, видите, очередь. Ждите, если надо, — сухо сказала секретарша, не услышав точного ответа на свой вопрос.

— Хорошо, обожду… До конца, пока всех не примет. Я успею… — Наташа запнулась и, как обычно бывает в таких случаях, еще больше смутилась.

Она встала у окна и прислушалась. Из-за тонкой фанерной перегородки доносился мужской голос. Тон, которым он громко излагал свою просьбу, неприятен был всем сидящим в приемной.

— Так, товарищ председатель, прошу вас, отсрочьте недельки на две. Сами знаете, как с лошадьми в сельсовете. После войны что осталось, да и тех…

— Что «да и тех»? Короста заела? — перебил спокойный голос.

Проситель умолк. А другой, видно, встал (слышно было, как отодвинули кресло) и сделал несколько шагов, неровных, со скрипом, — наверное, протез.

Сердце у Наташи замерло… Его голос! А из-за перегородки доносилось ровно, чуть глуховато:

— Ни дня, не то что «недельки две». Твой сельсовет, Работько, на последнем месте. — В голосе председателя зазвучали новые, твердые нотки: — На войну нечего сваливать. Прошло время. Отгремело все. Строиться надо, жить. Пахать, сеять. Ясно? Ну, а короста… — Он на минутку замолчал. — Если, брат, не вылечишь коней, как все добрые люди сделали, не жди милости.

Наступила тишина. Потом снова раздался голос председателя:

— Сегодня понедельник, в субботу совещание. Доложишь, как идет посевная. А в среду гостей ожидай. Посмотрю, как идут у тебя дела. Вот так, товарищ Работько. Бывай здоров!

Последние слова Березина вызвали у Наташи странное чувство, которое она и сама не могла бы объяснить. «Где научился он этому начальственному тону? Неужели иначе нельзя объяснить, что невозможно откладывать посевную?!»

Дверь отворилась, из кабинета вышел мужчина лет тридцати пяти, вспотевший и красный как рак. Понуро, с надвинутой на глаза шапкой, он вышел на улицу. Дошла очередь до женщины, сидевшей на скамейке возле Наташи. Желтоватое лицо ее с разбегающимися морщинками у глаз свидетельствовало о трудной жизни. «Вдова, наверно», — подумала Наташа.