Одна только Арина Михайловна чувствовала себя с ним просто. Не оставляла ни на час, каждый день находя ему новое занятие.

Покормив, обычно садилась на стул рядом с постелью с вечным своим вязаньем, которому, казалось, и конца не будет.

— С Клянчан, на́ мой клубчан, с Василинок, на́ мой пачинок, — приговаривала она и, ловко перебирая спицами, поворачивалась к Андрею: — Что это, голубок, все думаешь? Пора уже кончать, голубок. Поправляешься — радоваться надо, а ты хмурый, как осенняя ночка. Прочитай-ка лучше письмо, вчера Сонечка принесла. А темновато было, так я четырьмя своими глазами ничего и не разобрала.

Няня достала из кармана письмо и подала ему. Письмо она вчера прочитала и все поняла лучше не надо, — но сегодняшний маневр был продуман: оторвать «голубка» от мрачных мыслей. Он ласково взглянул на нее и усмехнулся:

— И хитрая же вы, няня! Ладно, давайте прочту. Поглядим, кто это вам пишет.

— А ты думал кто? Хлопец, да какой еще! Вот, читай, позавидуешь, — уже серьезно сказала она.

Сложенное треугольником письмо трудно было развернуть. Он нервно теребил его пальцами левой руки. Судорога исказила рот. Видя это, няня помогла, но он не сразу стал читать. Ждал, пока утихнет там, внутри, то, что каждый раз заново с болью вонзалось в сознание.

— Читай, голубок, читай!

«Дорогая нянечка!

Вчера получил твое письмо. Большое спасибо и за него, и за все доброе, что ты сделала для меня…»

— Э, голубок, — перебила она, — первые пять рядков пропусти, это я сама вчерась прочитала. Про него читай, это мне интересно.

— Нет, няня, не хитри. «За все доброе, что ты для меня сделала. Это же ты внушила мне, что жить еще можно и нужно. Живу я теперь хорошо, работаю и удивляюсь, как это хотел застрелиться. Ей-богу, и на костылях скрипеть не так уж страшно, если ты на своем месте, конечно! На днях получу протез, тогда поудобнее будет ходить в школу. Правда, она от меня недалеко. Если бы ты знала, каким счастливым я чувствую себя в школе. Я же тебе говорил, что историк. Помнишь, „Спартака“ и „Суворова“ с тобой по очереди читали (ты тогда рукавицы Сидорчуку вязала). И теперь, рассказывая детям про переход Суворова через Чертов мост в Альпах, вижу, как загораются их глаза, и вспоминаю наши походы, которые обошлись нам так дорого.

Видишь, няня, я уже разошелся, но пишу это тебе потому, что ты подняла меня на ноги (может, и доктора со своими лекарствами столько не сделали, как твои добрые слова). Да разве меня одного? И что же бы это было, если бы все надумали вешаться и стреляться? Это не так трудно. А вот жить и знать, что ты хоть немножко, а полезен людям, это трудней. У тебя, наверно, нет больше таких „перчиков“?»