В тяжелом, словно каменном, сне приходила к Ивану Волька.

— Смени, батька, сорочку. Вот, возьми чистую.

Прокатанная на скалке полотняная рубашка только что со двора, с мороза, отдавала еще влажным холодком, запахом ветра. Волька держала ее в руке и трясла за плечо мужа.

— Чуешь ты, батька, или нет?

— А с чего это я не чую? — разозлился во сне Иван. — Давай, сменю. — И потянулся к Вольке.

Рука его искала в остывшем воздухе, но рубашки не находила.

— Где она у тебя? — окончательно проснулся Иван.

Но ничего не было. Ни Волькиной руки на плече, ни чистой рубашки. Была только нахолодавшая за ночь хата.

И хата тоже не отзывалась.

— Боже ж мой… — Рука Ивана беспомощно опустилась на одеяло. — Когда ты заберешь меня к ней?..

Но бог не желал забирать его и отпустил ему в этой промерзшей, онемевшей хате долгий срок жизни с того самого дня, как схоронил он свою Вольку и остался один на свете. Правда, с ним тогда еще были дети. Две младшие дочери. Вечно ссорились они из-за пустяков, не ладили. И все равно даже при них без Вольки хата казалась ему пустой.

Первые годы она хоть снилась ему, Волька. Все никак не хотела умирать, все просила спасти. Так же, как и тогда, когда лежала в районной больнице, в отдельной уже палате.

— Отвези меня, Иванка, в Минск. Может, там доктора знают больше этих…

На какое-то время болезнь отпускала, перед тем как снова наброситься, и, когда ей становилось легче, все тревожилась она о хате, о дочках, о нем самом.

— Подай, Иванка, председателю заявление на шифер. Чтоб до осени, до дождей, перекрыть. А то опять как польет…

— Ох, да не хлопочи ты о крыше, забудь. Никуда она, та крыша, не денется, — уговаривал Иван.

— Она-то правда не денется…

Исхудавшей, темной, как дерево, рукой (а давно ли были они налитые, белые, как у молодой) смахивала слезу. Эти ее слезы разрывали сердце Ивана. А надо было держаться и виду не подать, что никакой уже Минск и никакая крыша не понадобятся ей, не помогут…

— Скорей бы ты поднималась, скорей домой воротилась…

— Кабы поднялась… кабы воротилась, Иванка.