Если Протасевич бывал в это время дома, он обещал ей проследить за тем, чтобы Костя дома делал уроки как следует. И зорко следил за этим, помня свое обещание, искренне желая помочь и мальчику, и его учительнице. Но времени не хватало, и через несколько дней Валя снова приходила увещевать своего незадачливого ученика.

Она задерживалась у них столько, сколько требовалось, чтобы рассказать про все его вины, чтобы еще и еще раз растолковать деду с бабкой, как наладить Костин домашний распорядок.

Андрей догадывался, что она и сама этот распорядок «устойчивого» двоечника представляет не очень ясно. Он предлагал ей свежие газеты и журналы, которых она не выписывала, давал книги, которые сам любил перечитывать. Она брала книги и журналы и каждый раз старалась уйти побыстрее. Он не настаивал, не удерживал ее, хотя самому так хотелось посидеть с ней, поговорить. Приятно было слушать ее не бог знает какие уж глубокие, но всегда очень непосредственные суждения, о жизни, о людях, о школьных и колхозных делах.

Читала она быстро и возвращала книги, как школьница, в аккуратной газетной обложке.

Протасевичу все нравилось в ней. И свежесть незаемных мыслей, и естественность поведения. И… молодость ясная, как весеннее утро.

Валя услышала сзади шаги и шорох колосьев, остановилась, чтобы посторониться, дать человеку возможность миновать ее.

Он поравнялся с ней, и взгляды их встретились. Оба испуганно и обрадованно воскликнули:

— Валя!

— Андрей Иванович!

Протасевич догнал ее на той самой полевой стежке, где полгода назад в снег и метель они шли вдвоем с политзанятий.

Оба не ждали этой встречи, и тем радостней она была обоим.

Не надо было слов — говорили глаза. Ее застенчиво-счастливые и его ласковые, добрые.

— Я не видел тебя сто лет!

— Андрей Иванович, мы же в воскресенье виделись.

— В воскресенье? А сегодня?

— Сегодня пятница…

— Завтра ты к отцу едешь…

— Да, Андрей Иванович, еду…

— На два месяца?