– Она сама вам все расскажет, если захочет, – сказал я. – Я просто не знаю.

– А что вы вообще знаете? Например, кто оплатит ее пребывание здесь?

– Деньги есть, – вмешался Падилла. – Разве вы не видите, какая на ней хорошая одежда! – Он повернулся ко мне, крайне обеспокоенный: – Так ты уходишь или нет? Знаете, этот парень помолвлен с дочкой миллионера и под Новый год заставляет ее ждать!

– Выпишите мне пропуск, пожалуйста, чтобы попозже я мог вернуться и побыть с Мими, – попросил я доктора. Он недоуменно перевел взгляд на Падиллу, а я продолжил: – Ей-богу, док, давайте без проволочек, выпишите мне эту бумажку! Ну что такого страшного, если я вернусь? Да я бы вам рассказал всю эту злосчастную историю, только нет времени!

– Выпишите, чего вам стоит, вас же не убудет! – вступился за меня Падилла.

– Моя подпись на входе не котируется, – сказал доктор. – Но до утра я дежурю, поэтому просто зайдете и спросите меня. Моя фамилия Каслмен.

– Возможно, это будет не слишком поздно, – сказал я.

Я не сомневался, что сплетня, пущенная Келли Вайнтраубом, уже достигла ушей дядюшки Чарли Магнуса. Но при этом полагал, что ни он, ни его жена еще не говорили с Люси. Не в предновогодний же вечер ей это сообщать, когда она собирается на бал! А вот позже они мне хорошо дадут по заднице. Но почему все-таки она попросила меня приехать на час раньше? Ведь до десяти бал не начнется. Я позвонил ей еще раз.

– Ждешь меня?

– Конечно, жду. Где ты находишься?

– Недалеко от тебя.

– А чем ты занят?

– Да вот пришлось задержаться в одном месте… Я уже еду!

– Поскорее, пожалуйста!

Над этой последней ее фразой я размышлял уже в машине. В ней не было любовного пыла, нетерпения, свойственного любовникам, не было нежности, как, впрочем, и жесткости. Не вписавшись в поворот на подъездную аллею, я последним усилием резко вывернул руль и прямо по грязи, задевая кусты, задним ходом подъехал к портику. Гремя стоптанными каблуками уличных ботинок – переобуться забыл, – я подошел к зеркалу в холле, чтобы поправить свой черный галстук, и там, в стекле, увидел за шторой дядю Чарли – выпяченный живот, носки туфель нацелены на меня; он сидя ждал среди восточной пышности гостиной с ее пестрым смешением бронзы, шерсти и всего, что делало это место средоточием силы и власти, а по бокам от него расположились Люси, ее мать и Сэм.

Похоже, против меня выставлена хорошо оснащенная боевая машина. Я был вынужден прийти, чтобы не огорчать Люси, теплое чувство к которой, оставайся у меня шанс, могло засиять новым светом. Я ожидал недобрых взглядов и язвительных намеков, но мог и пренебречь ими, защищенный, как броней, другой, большей моей бедой и тревогой, к тому же я не желал, чтобы на мне оставалось клеймо сластолюбца, клятвопреступника и притворщика, жертвы этих или каких-то иных пороков, которые они во мне подозревали. И потому был совершенно спокоен, полагая, что главное тут Люси, а мысль о выгоде совсем ни при чем: ведь я могу быть независимым от братьев, родственников, да и всех прочих, если чувство ее, как она всегда уверяла, истинно и она меня любит.