— Э… э… я не помешал?

— Ой, нет, — учительница обрадованно посмотрела на парторга. — Очень даже хорошо, что вы пришли. Тут такое дело… Вы садитесь, Иван Иванович, сейчас все вам расскажем.

— Да что такое, Люба? — Слепов сел и посмотрел внимательно на молодых людей.

— Данилка, рассказывай все по порядку.

Пестряков откашлялся, зачем-то поправил галстук, взглянул на парторга, на девушку. Она закивала ему: рассказывай, рассказывай.

— Ну, этого-того, значит…

— Фу, — поморщилась Люба, — никак не могу его отучить от этой глупой привычки. Начинай прямо о деле.

— Начинай. Ты же сбила ход моих мыслей… — Данилка явно был не мастак на речи. Он замолчал, подбирая слова, усиленно морща лоб. — Этого-того, значит, прихожу я, а тут письмо…

— Ничего не понимаю, — Иван Иванович вытащил платок и громко высморкался. — Извините меня, ребята, простыл немного. Давай дальше, Данила Григорьевич.

— Значит, письмо… Мне письмо. Ну я, этого-того, думаю: от кого? Разве от Якова, от Сыромолотова то есть…

Терпение Любы кончилось, она встала, выхватила из рук Данилки бумажку и передала Слепову.

— Вот это письмо получил он, Данилка. Читайте.

Иван Иванович достал очки с большими круглыми стеклами и придвинулся ближе к свету. Писал кто-то не очень грамотно: строчки расползались, буквы подпрыгивали, в словах ошибки.

«Ежели ты, сукин ты сын, — читал Слепов, — будешь баламутить воду, то жизни своей не возрадуешься. Это мы тебе говорим, рабочий. И ты, имея совесть, должон вникнуть в положение. Работай, как все, и не выскакивай, начальству на глаза не лезь. А пользу свою можешь соблюсти иначе, пораскинь мозгами да смотри получше. Но ежели ты, Данилка, не послушаешь нас, тогда смотри, худо будет. А что патрет твой в газете пропечатали, так чихали мы на патрет. Мотай себе на ус…»

«Ежели ты, сукин ты сын, — читал Слепов, — будешь баламутить воду, то жизни своей не возрадуешься. Это мы тебе говорим, рабочий. И ты, имея совесть, должон вникнуть в положение. Работай, как все, и не выскакивай, начальству на глаза не лезь. А пользу свою можешь соблюсти иначе, пораскинь мозгами да смотри получше. Но ежели ты, Данилка, не послушаешь нас, тогда смотри, худо будет. А что патрет твой в газете пропечатали, так чихали мы на патрет. Мотай себе на ус…»

Прочитав последние слова, парторг посмотрел на молодого бригадира. Лицо Пестрякова не выражало ни страха, ни растерянности.

— Гадость какая. Каким образом эта писулька попала к тебе, Данила Григорьевич?

— Говорил же я. Прихожу, а письмо, этого-того, лежит, значит…

— Лучше я расскажу, — опять перебила Люба. — Можно?