— Хлопот хватает, верно. Только не тех. Завидую Виноградову.
— Чего завидовать. И тебе ведь многие завидуют. Но довольно об этом. Все хочу сказать про Зубова. Вот молодец мужик, настоящий коммунист. Признаться, когда ты мне рассказал об этой его затее с отогреванием грунта, я подумал: не получится. А он добился-таки своего.
— Семен Прокопьевич — золотая голова. Я тоже не очень-то верил в его предложение, но в самого Зубова верил. Если бы подучился в каком-нибудь техническом вузе, он бы такое напридумывал — удивляйся да восторгайся.
Двуколка, подпрыгивая на кочках, разбрызгивая по сторонам грязь, быстро катилась по дороге. Эту дорогу прорубили в тайге еще зимой. Теперь Зареченск соединялся с Безымянной прямым путем. Выехав из поселка рано утром, к вечеру можно было добраться к драгерам.
— Пока Зубов еще цели-то не достиг. Он ведь мечтает на своей драге круглый год работать. Это в наших-то уральских условиях, при тридцати- и сорокаградусных морозах.
— И вот посмотришь, будет.
— Очень хочу посмотреть. А нынче сезон Зубов начал на месяц раньше.
— Да закончит на месяц-два позже. Выигрыш-то какой! — Слепов посмотрел на директора. Майский одной рукой держал вожжи, а другой, достав портсигар, пытался закурить. — Дай вожжи. Вот говоришь, очень хочешь посмотреть. А есть такая пословица: на бога надейся, да и сам не плошай.
— Понял тебя: на Зубова надейся и сам не плошай. Так?
— Угадал. Помогай ему, Александр Васильич, помогай. Хорошо бы послать мужика куда-нибудь подучиться. На курсы какие-то, что ли.
За разговором время бежало незаметно, и когда начало смеркаться, директор и парторг увидели вдали огни прииска. Вылезая из двуколки, Слепов сказал:
— Ну что, Александр Васильич, прошла твоя грусть-тоска?
— Хитрый ты человек, Иван Иванович, умеешь в душу человека войти и так его повернуть, что забудет он о своей зависти и увидит: есть еще порох в пороховницах, — и уже серьезно добавил: — Спасибо за науку. Вижу, и здесь у меня дел столько, что до конца жизни хватит и еще останется.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Егор Саввич сидел в тени навеса на старой растрескавшейся водопойной колоде, вырубленной из ствола огромной лиственницы и, хмуро поглядывая на Саньку Игумнова, выговаривал:
— Ты что же коней-то директорских не перековал на неделе? Ведь говорил я тебе, голова садовая? Говорил?
Санька тоже сидел под тем же навесом на бочке, повернутой вверх дном, болтал ногами, ударяя каблуками сапог в ее гулкие бока, выщипывал из половинки подсолнуха крупные черные и блестящие семечки. Кидал в рот сразу по несколько штук и лихо сплевывал шелуху прямо под ноги старшему конюху. Всем видом он старался показать, что не очень-то слушает и не придает словам старшего конюха особого значения.