— Я уже догадался, что вы, отец мой, не знаете одной вещи...

— И знать не хочу. — С этими словами семинарист поспешно зашагал прочь, энергично отмахиваясь обеими руками от дальнейших расспросов.

* * *

Скальпель — излюбленное орудие нынешнего времени, а потому наше любопытство преступит пределы, коими богослов ограничил свое. Итак, эксгумируем труп и подвергнем его вскрытию.

Секретарь не клеветал на Жозефу, усомнившись в том, что она сберегла невинность в прибрежном ивняке. Дурные люди почти всегда близки к истине, когда подвергают нравы едкой своей критике. Они способны высмотреть и учуять самые потаенные поступки, совершающиеся в человеческом обществе, словно это общество создано их руками.

Люди простодушные и добрые живут в постоянном обмане и оказываются жертвами мошеннических проделок на этой ярмарке грехов, подобно Серафиму из ауто[161] Жила Висенте[162]. Они возносятся в сферу умозрительного, парят высоко-высоко над походными лазаретами, в которых все мы маемся душою или телом под ножом неумолимого хирурга; и им кажется, что неведение всего мирского — добродетель и лучшее средство самозащиты; но тут является Меркурий поэта, некогда потешавшего двор короля дона Мануэла, и говорит:

Эти слова великого реалиста шестнадцатого столетия — сущая правда. Тот, кто увлечется постижением тайн господних, чуть зазевается, как на него, откуда ни возьмись, налетит мощный пес иронии и вонзит в него клыки насмешки. Сии прекраснодушные мыслители бродят в нашем мире, загнанные и искусанные, копают пальцем в носу и оставляют свои сюртуки в загребущих лапках нынешних Зулеек[163].

Маурисио, секретарь судьи, был поражен нервическим недугом, который усиливает восприимчивость сетчатой оболочки глаза, позволяя ему прозревать образы сквозь непрозрачные тела. Он строил свои умозаключения по логике людей испорченных, а эта логика — способ мыслить верно. Неверно мыслил наш богослов, когда полагал, что будущий офицер и белокурая красавица из Санто-Алейшо были непорочнее пташек в уединении тополиной рощи на Островке. В наши дни нельзя быть образцом совершенной добродетели без толики тупоумия. Подобное спасительное неведение слабостей ближнего мой духовный наставник Мануэл Бернардес[164] именовал «пресветлым мраком».

* * *

Но перейдем к нашей истории, раз уж мне выпало на долю выуживать металлическим пером из вязких глубин чернильницы фразы нынешнего времени.

Антонио де Кейрос-и-Менезес был страстным охотником и рыболовом. В горном лесу он повстречал дочь земледельца из Санто-Алейшо. Горы наводят на думы о бесконечности. Сердцу становится тесно в груди. Оказавшись в одиночестве на горном кряже, человек проникается необычным ощущением собственного величия; мерка, которую прилагает он к самому себе, — расстояние от горизонта до горизонта. И если там озарила его любовь, подобно молнии, вспыхнувшей над горной грядой, то это любовь небожителя, титана, ей нет предела, и, когда любовь эта обращена на девушку-горянку с ее скромностью и простосердечием, невольно вспоминается Камоэнс:[165]