Но по истечении этих самых пяти месяцев опухоль у Кристована де Кейроса спала; с Жозефой да Лаже было совсем наоборот. Право же, в этой каре можно было усмотреть толику глумления! Узнав из поздравительного письма лекаря о том, что отец поправился, будущий офицер вернулся домой; как уже рассказывал семинарист, он сообщил викарию о щекотливом положении девушки и попросил у него помощи. Читатель уже знает, что викарий донес старику о намерениях молодого безумца, собиравшегося покрыть позором родного отца, каковой не только являлся потомком Бернардо дель Карпио[168], достославного галисийца, племянника короля Альфонса Целомудренного[169], но числил среди своих пращуров Фернана де Кейроса, кастильца; сей последний перебрался в Португалию и служил королю Фердинанду во время войны с Кастилией[170] — то есть был изменником родины.

Узнав о намерении сына, старый фидалго велел оседлать мулов для своих лакеев и заложить в оглобли литейры — спереди и сзади — двух лоснящихся ослов. Сын получил распоряжение сопровождать отца в столицу ко двору, хотя там в ту пору двора не было. Неожиданность приглушила реакцию юноши; а будь она резче, старик, окостеневший в своей спеси, направился бы в арсенал, где хранил оружие предков — груду ржавых мечей и бердышей, сваленных в углу амбара, — и не дрогнув, пронзил бы копьем грудь отщепенца! Так всегда поступали Кейросы — истинные, само собой разумеется, потому что в Португалии есть и другие Кейросы, которые происходят не от Бернардо дель Карпио — того самого, что убил в Италии короля лангобардов[171], — и они поступают, как им вздумается, поскольку не являются «истинными» и не обладают грамотами, свидетельствующими о том, что в роду у них убийцы были уже в десятом веке.

По прибытии в столицу провинциальный помещик, не спросив мнения сына, подыскал ему невесту самых голубых кровей — она происходила от древних астуров. Когда выбираешь невесту, чем больше в ней крови древних варваров, тем лучше. Кто может в наши дни представить убедительные доказательства, что предок его в тридцатом колене был кельтом, ибером, гунном, васконием или гепидом, тот лопается от родовой гордости; и хорошо, если не лопается от обжорства. Арабы были людьми мудрыми, образованными, тонко чувствующими; но чтобы в жилы внучки Сида[172] или Пелайо[173] просочилась капля мусульманской крови — боже упаси! Генеалогическое древо гниет на корню, род обесчещен; а что, если одна из девиц былых времен, девиц, звавшихся Уррака, Ортига или Желория, погостила в гареме кордовского эмира, каковой звался Аль-Хорр-Ибн-Абдур-Рахман-Ат-Такефи[174] и был весьма любим красавицами, плененными нежнейшим сладкозвучием его имени.