Толпа грустной, молчаливой вереницей потянулась следом за процессией.

Женщины подошли, когда гроб с телом покойного стоял на краю могилы. Рядом теснились мать, жена и дети погибшего. Шорва и двадцать бойцов выстроились в почетном карауле. Принесли скамью и поставили ее невдалеке от гроба. На скамью, сдерживая волнение, поднялась Кермен.

— Матери, сестры! Вы видите заплаканные лица сирот! Нет таких слов, чтобы можно было утешить мать, потерявшую сына, никем не заменить детям отца. Чем можно измерить глубину скорби молодой женщины, которая потеряла любимого мужа? Мы, женщины, не можем наравне с мужчинами взяться за оружие, чтобы мстить грабителям и насильникам! Но мы тоже можем участвовать в священной борьбе с кровавыми врагами! Есть ли у нас такое оружие? Да, есть. Наше оружие — харал![57] Нас здесь больше ста. Пошлем бандитам наше проклятие! Харал зверям в облике людей! — начала Кермен, сжав кулаки у груди.

— Харал! Харал! Харал! — прокатилось по толпе.

— Разбойникам, осиротившим троих малых детей, — харал! — выкрикнула Кермен снова.

— Харал! — клятвенно повторила толпа.

— Принесшим безутешное горе матери нашего защитника — харал!

— Харал! — стоусто гремело у гроба.

— Банде, отнявшей радость жизни у жены воина, — харал!

— Харал! Харал! Харал! — вторили словам Кермен молодые и старые.

Седая, простоволосая мать Бадмы воздевала вверх жилистые, темные, как земля, руки и вместе с другими посылала материнское проклятье убийцам сына.

— О, родная степь! Донеси наш голос проклятия до каждого из бандитов! Чтобы вы, звери кровожадные, не знали ни сна, ни покоя, ни днем, ни ночью! Чтоб вы не увидели больше своих детей, были отвержены матерями, братьями, сестрами!.. Чтоб каждого из вас ужалила пуля, а смердящие трупы ваши растащили по своим норам хищники!.. О, ветры, несите наши проклятья бандитам по всей степи! Пусть громы повторят наше проклятие над вашими головами, пусть молния гнева сразит вас на этой земле!

— Харал! Харал! Харал!

Церен и Вадим подъехали на линейке, когда Кермен говорила слова проклятия убийцам Бадмы Эльдеева. Церен переводил Семиколенову гневную речь Кермен. Вадим Петрович уже немного понимал по-калмыцки и в отдельных случаях обходился без переводчика. Но такой обряд он видел впервые в жизни. И настолько был потрясен происходящим, что вцепился пальцами в запястье руки Церена.

— Ты знаешь, — проговорил Вадим, склонившись к Церену, — это удивительно! Это страшнее всякого суда и даже самой смерти!

Результат, который последовал за харалом, был неожиданным. Слова харала быстрее ветра разнеслись по Шорвинской степи. Калмыки с давних времен боялись и избегали проклятий. А тут стоустое проклятие! Проклятие это подействовало на бандитов покрепче всяких официальных обращений. Слух об ужасных заклинаниях докатился до самых отдаленных хотонов. Первыми отозвались на харал матери и сестры бандитов, их родственники. Испугавшись возмездия харала, родичи наседали на своих отщепенцев, требовали сложить оружие и без промедления идти с повинной. Матери бандитов гнали в шею своих беспутных сынов из дому, не отпирали двери по ночам, случалось, что приводили заупрямившегося сыночка в улусный центр со связанными руками. К слухам о грозном харале прибавилась весть о том, что на другой же день после похорон Бадмы одного из головорезов сразила прямо в седле молния…