— В крайнем случае объясни ей, что у нас такое дело…

Почему бабушка при этом согласилась бы отпустить Свиридова, было не вполне ясно, но Леонид Сергеевич верил, что всякая беда вызывает в людях сочувственный отклик и побуждает к действиям.

Сережа ничего не ответил. Он не представлял себе, как можно сказать бабушке Свиридова, что у мамы сломалась нога. Это ощущалось настолько болезненно, что говорить об этом было даже как-то стыдно.

Он вышел на лестничную клетку, притихший, подавленный, и тут же сделал то, что ему категорически запрещалось. Пренебрег лифтом и съехал с четвертого до первого этажа по перилам.

Оставшись один, Леонид Сергеевич пожалел, что не пошел в институт. Он не мог ничем заняться. Невозможно было взять в руки книгу или сесть за работу, которая много лет называлась «диссертацией» и, в сущности, не продвигалась, хотя время от времени пополнялась одним-двумя листочками, написанными в такие дни, когда ничто не отвлекало и не мешало. А таких дней за последние три года он не помнил. Больше всего ему хотелось сейчас позвонить по телефону в одно-единственное место, откуда могла прийти поддержка. Но звонить Валюше было нельзя. Существовал целый ряд ограничений, которых они не преступали. Одно из этих ограничений было не звонить друг другу на службу. Утром, перед тем как поехать в больницу, Леонид Сергеевич позвонил ей домой, но тогда он сам ничего как следует не знал, и Валюша теперь сидит у себя в бухгалтерии и терзается, а там, в большом зале, стол к столу рядом, и всё люди, люди — глаза и уши. А они привыкли бояться людей. Для них уже стало естественным хорониться, прятаться и разговаривать безразличными голосами.

И сейчас Леонид Сергеевич не мог снять трубку и набрать ее номер. Он должен был подумать о том, что внезапно может вернуться Сережа, о том, что кому-то что-то станет известно, хотя, в общем-то, ничего не удалось сохранить в тайне.

В квартире было удручающе тихо. Стрелки показывали всего четыре часа. Валюша будет дома не раньше шести, и он все равно не сможет сегодня увидеть ее. Ни сегодня, ни завтра — и вообще теперь уже никогда. И об этом надо было ей сказать по телефону, чтоб она ничего не ждала и ни на что не надеялась. Ради этого можно было нарушить запрет. Он взял трубку с облегчением человека, сбросившего перед казнью наручники, и сказал твердо своим настоящим голосом:

— Это отделение Стройбанка? Валерию Михайловну, пожалуйста.

— Да, я слушаю, — ответила она.

— Валюша, — он все время сбивался на шепот и поправлял себя, — Валюша, ну, я был в больнице. Все утро. В общем, подтвердилось. Это перелом бедренной кости.