— Вера Евсеевна дома?

— Она сейчас подойдет, — ответил детский голос, и Галя дала отбой.

«Поеду, — решила она, — хоть посмотрю, какая у Тимки моего бабушка».

Троллейбус медленно, пошатываясь и останавливаясь, продвигался по центру. Зато вырвавшись на простор проспекта, он плавно помчался, нагоняя упущенное время.

Дом Галя отыскала легко. Облицованный светлым кирпичиком, он стоял в ряду таких же больших домов, образующих целые кварталы. Во дворе на скамейках круглые старушки стерегли закутанных малышей. Над белыми колясочками молодые женщины читали книжки.

Все знакомо.

Галя зашла в подъезд. Из окошка выглянула лифтерша.

— Пятьдесят шестая, — сказала Галя.

— Четвертый этаж.

В лифте Галя посмотрела на себя в зеркальце, поправила волосы, на которых блестели снежинки. Ей очень хотелось понравиться Толиной матери. Конечно, Галя ничего ей не скажет, но если старушка очень расположится к ней, то это может изменить всю Галину жизнь. От матери так много зависит.

Едва захлопнулась дверца лифта, как из квартиры высунулась маленькая девочка с перевязанным горлом.

— Катенька, закрой дверь! — крикнули из глубины квартиры.

— Я думала, это мама, — сказала девочка охрипшим голосом.

Галя быстро спросила:

— Здесь живут Салтановы?

— Здесь, — девочка не тронулась с места.

— Позови Веру Евсеевну.

По коридору, развязывая на ходу фартук, торопилась к двери невысокая женщина:

— Вам кого?

Не надо было слишком смотреть на нее. Но Галя смотрела. Не такой она представляла себе мать Анатолия. Не такой молодой, не такой современной. У этой туфельки на каблуках, модная пушистая жакетка. И сразу видно, что Анатолий ее сын. Те же мелкие черты лица, высокий лоб, побеждающая годы стройность. Только глаза у нее были другие — по-южному темные, большие. Тимкины глаза.