Пилензита поставила перед Тютькой чашку с нерпичьим жиром и отвернулась.

Тютька схватил Пилензиту за руку, потрогал руку и оттолкнул ее от себя.

– Раньше и у тебя была рука как у девушки. А теперь рука у тебя холодная, сухая, шершавая, как лапка у старой сучки. Отойди от меня!

Пилензита ушла в угол, села на нары и стала шить торбоза. Она будто не слышала, что ей говорил Тютька, будто не видела его. Она стала петь тоненьким голосом, тихо петь про себя грустную песню.

– Да, – сказал Тютька. – Я знаю. Один я знаю, почему ушла от меня Ы. У Нота лицо красивое. У меня некрасивое. Лицо у меня страшное. Я знаю. Губы у меня черные. Вот она и ушла от меня к Ноту. Я предлагал Ноту десять собак, чтобы он отдал мне свои губы. Я бы отрезал ему губы, и лицо его стало бы некрасивое, безгубое, безротое. Я хитрый, один я знаю, Ы не захотела бы жить с безгубым. Она прибежала бы ко мне. Десять собак я давал ему за его губы, но он отказался.

Пилензита встала, убрала чашку с недоеденным нерпичьим жиром и подала Тютьке другую чашку, полную желтого чая. Тютька отпил из чашки и сплюнул.

– Ты что молчишь? – сказал он. – Все молчишь и молчишь. Надо говорить.

– Трус, – сказала Пилензита. – Дома – храбрый, а в гостях – трус. Другой бы, смелый бы не стал бы просить у Нота губы. Он бы убил Нота. Нот не просил у тебя Ы, а сам взял, когда тебя не было дома. Ты думаешь, можно купить губы? Нот не продаст тебе губы. Ему самому нужны губы, чтобы целовать Ы.

– Ух! – сказал Тютька, – ух! ух! Замолчи!

Пилензита отошла и снова села в угол на нары, чтобы шить торбоза.

Тютька лег спать. Ему не хотелось спать, но он лег. Он ждал того дня, когда Нот уступит ему нос или губы, а так как сон помогает ждать, он лег спать.

Пилензита подбросила дров в печку, чтоб Тютьке было теплее спать.

Ы и Нот лежали на нарах под теплым собачьим одеялом, когда к ним пришел Тютька.

– Ну вот, – сказал Тютька, – вашу юколу[12] кто-то украл.

– Что он говорит? – спросила Ы.

– Он говорит, что у нас больше нет юколы, – сказал Нот.

– Да, – сказал Тютька, – наверно, ее унес медведь. Медведь пришел, наверно, и съел вашу юколу.

– Знаю я этого медведя, – сказал Нот. – Ты, наверное, спрятал нашу юколу.

Тютька сел на пол на лахтачью шкуру, а ноги подложил под себя. Он протянул руки, словно грея их над огнем, хотя в зимнике не было никакого огня.