В доме была мать. Мать была крикливая, несправедливая, скупая. Не может быть, чтоб она родила его. Наверно, его принесла к ней река или она нашла его в лесу, когда ходила за грибами, или украла в гнезде, разорив птиц.

С крыльца мать звала его. Она кричала ему: «Цып! цып!», словно он был птицей.

– Почему ты меня родила не птицей? – говорил он матери. – Был бы я птицей, я бы от тебя улетел.

Он любил все светлое: окна, распахнутые двери, полные ветра, небо между ветвями, озёра, солнечные дожди и спящие реки, лесные реки, полные хариусов и синих камней в горной воде.

– Особый он у меня, – жаловалась мать, – характер у него птичий!

На воде он сидел как утка. Как белка, прыгал с ветки на ветку. По земле бегал, быстроногий, как косуля. Ночевал вместе с птицами на деревьях, в лесу гонялся за зайцем, нырял в студеном озере, в озере, ставшем черным от опавших листьев, почти окаменевшем. И не было для него ни окон, ни дверей, ни замков в чужих домах.

Во многих домах у соседей, когда подрос Каракулов, стали случаться непредвиденные события.

Мужчины, вытаскивавшие из кармана пустые кисеты, вдруг убеждались, что они полны табака.

2

2

В этом краю жил почти святой человек. Жил он во втором этаже и ждал смерти. Мечтал сходить в Иерусалим, но не успел.

– Нет, не дойти мне до Иерусалима! – говорил он себе. – Ноги уже не те. Вот если бы текла река у меня под окном, до самого Иерусалима, сел бы я на пароход и поплыл.

Как-то вечером, сидя у окна, он услышал голос с неба, детский голос.

– Мефодий Абрамыч, – сказал детский голос с неба, – выскажи желание, я его исполню!

– А ты кто такой? – спросил Мефодий Абрамыч. – По голосу слышу, ты ребенок. Что ж, я за свои молитвы взрослого разговора не заслужил?

– А ты был ли когда ребенком? – спросил детский голос с неба.

– Когда на руках у матери лежал.

– Рыбу доводилось ли тебе ловить в речке?

– У моего отца была рыбная лавка.

– Из птичьих гнезд воровал ли яйца?