И он думает о своей Мицекен, как вдруг в нем что-то подымается, какой-то безотчетный страх, вот он, этот жнец, имя которому Смерть, он шествует со своим серпом, играет на дудочке, а затем разевает пасть и берет трубу[678], а когда он затрубит в трубу и ударит в литавры, появится страшный черный таран, вумм, тихо-тихо так, вумм.

Ева слышит скрежет Францевых зубов[679], как будто они что-то медленно перемалывают. Она держит Франца. Голова его трясется, он хочет что-то сказать, но голос срывается, замирает. Слово осталось непроизнесенным.

Когда-то он лежал под автомобилем, тогда было так, как теперь, это какой-то жернов[680], какая-то каменная глыба, которая обрушивается на меня, как бы я ни крепился, что бы я ни делал – все ни к чему, я должен быть раздавлен, и будь я хоть стальной балкой, я должен быть сломлен.

Франц скрежещет зубами и бормочет. «Что-то будет». – «Что будет-то?» Что это за жернова, от какой мельницы, от ветряной, от водяной? Колеса вертятся, вертятся. «Смотри, остерегайся, ведь тебя же разыскивают». – «Значит, думают, что это я ее убил, я?» Его снова охватывает дрожь, на лице снова появляется усмешка, я, правда, как-то раз поколотил ее, а думают, вероятно, что я ее, как Иду. «Сиди дома, Франц, не выходи на улицу; куда тебя несет? Тебя же ищут, сразу узнают по руке». – «Не бойся, Ева, если я не захочу, меня не найдут, можешь быть спокойна. Я хочу вниз, прочитать объявление. Я должен это увидеть. Я должен прочитать в пивной все газеты, что там пишут про то, как все было». Он останавливается перед Евой, смотрит на нее в упор и не в силах вымолвить ни слова, как бы только сейчас не расхохотаться: «Ну взгляни на меня, Ева, разве во мне есть что-нибудь такое, ну взгляни же». – «Нет, нет», – кричит та и не пускает его. «Да ты хорошенько взгляни, есть что-нибудь или нет, должно же что-нибудь быть, а?»

Нет, нет, – кричит она и воет, а он берет с комода шляпу, улыбается, подходит к двери и – пошел.

И были это слезы тех, кто терпел неправду, и не было у них утешения [681]

И были это слезы тех, кто терпел неправду, и не было у них утешения [681]

У Франца есть искусственная рука, которую он носит очень редко, но теперь он идет с ней на улицу, засунув ее в карман пальто, а в левой сигара. Выбрался он из квартиры с великим трудом. Ева голосила что было сил и упала перед ним на пороге, пока он не обещал ей никуда не соваться и быть осторожным. «К кофе вернусь», – сказал он и стал спускаться.

Франца Биберкопфа так и не забрали, пока он сам не дался. По правую и по левую сторону его постоянно шли два ангела, которые отклоняли от него взоры[682].