Наступила недолгая тишина, потом Джимми насторожился, выставив расплющенное ухо.

– Ты слышишь его? – спросил он с ухмылкой, невидимой и тем не менее выразительной. – Точно слон в посудной лавке.

Позади штурманской рубки раздалось торопливое шарканье Роберта Трантера. Он что-то мурлыкал себе под нос – очевидный признак обеспокоенности. Когда нерешительность одолевала его евангелический ум, Трантер напевал, и сейчас с полных, сложенных бантиком губ срывались шипящие звуки: «Тихо раскачивайся, прекрасная колесница»[40].

– Чтоб ему ни дна ни покрышки! – продолжил Коркоран. – Из этого недотепы кто угодно может веревки вить. Платон был прав, когда сказал, что уму-разуму ни в жисть не научишь. Ну и тупица, разгуливает тут, будто лунатик. Ей-богу, его сестра стоит шести таких, как он. – Джимми зевнул и с наслаждением потянулся, выбросив над головой сжатые кулаки. А потом с чрезвычайной небрежностью заявил: – Ну, я, пожалуй, пойду вниз. Поболтаю малость с мамашей Х. и Хэмблом. Всего лишь светские разговорчики, ты понимаешь. Не больше. До скорого. Пока, так сказать.

Тень улыбки некоторое время блуждала по лицу Харви – слишком нелепо Коркоран пытался замаскировать свои истинные намерения, – а потом исчезла. Он повернулся к леерному ограждению, ища уединения у моря, у внушительной тишины ночи. Но через мгновение его снова отвлекли – сбоку возник Трантер.

– Размышляете, доктор Лейт, как я погляжу. И впрямь, дивная ночь, для того чтобы беседовать со звездами. Да, сэр! Душноватая, впрочем. Немного влажно, не находите? Должен признаться, я весь взмок. – Фразы, произнесенные с чрезмерной любезностью, перемежались пыхтением. – Народ должен был высыпать на палубу, чтобы глотнуть воздуха.

– Народ волен делать то, что ему хочется, – отрезал Харви с угрюмым нетерпением.

Трантер рассмеялся. Взрыв его веселого, эмоционального смеха, сейчас звучавшего более весело и эмоционально, чем обычно, завершился судорожным всхлипом на грани истерики.

– Ха-ха! Конечно. – Он разговаривал так, словно пытался убедить в чем-то самого себя с помощью богатых обертонов собственного голоса. – Ну да. В каком-то смысле, так или иначе. Я только хотел сказать, что дамам наверняка было бы приятнее на палубе. Интересно, куда они подевались.

Харви отшатнулся, его замутило от слов Трантера, в которых ему почудились и бесхарактерность, и испуг, и вместе с тем настойчивость.

– Миссис Бэйнем сразу после ужина пошла в свою каюту, – бросил он через плечо. – Я слышал, как она говорила, что устала и собирается лечь спать. – Он резко развернулся и двинулся к трапу, смутно отметив выражение опустошенности, возникшее на лице Трантера.