Тело еще оставалось вялым, утомленным, – он ничего не мог с этим поделать. И все же словно невидимые силы потянули Харви к маленькому рабочему столу. Все то же самое, совершенно то же самое: микроскоп, центрифуга, предметные стекла, реагенты, пробирки. Пыльные, очень пыльные, давно не использовавшиеся. Со стены на Харви сурово смотрел Пастер.

Горячее стремление нарастало в нем. Он попытается, о да, попытается! Никогда прежде его желания не были столь сильны, никогда прежде он не ощущал с такой полнотой духовное возрождение. Он взял в руку пробирку. Прикосновение принесло ему комфорт, божественное утоление боли. Он снова мог работать. Мог работать!

Было тихо, дом наконец заснул, с улицы больше не доносился шум.

Харви подумал о Мэри, сосредоточенно глядя вдаль. Перед внутренним взором возникло ее лицо. Он с усилием попытался собрать все воедино. Но кусочки мозаики не совпадали – ни одна человеческая рука не в состоянии сложить их вместе. Но все это случилось, случилось, случилось. А потом он вздохнул. Это прошлое. Что ждет его в будущем – он не знал, не мог сказать. Но, по крайней мере, у него оставался образ Мэри – идеал, не отделимый от его работы.

Он печально стоял посреди комнаты, усталость переполняла сердце. И вдруг он услышал на опустевшей улице звуки, прокравшиеся сквозь туман. Сначала он не обратил на них внимания. Но они повторились. Странные звуки, проникавшие через входную дверь. Казалось, к этой двери кто-то тихонько прикасается. Харви медленно повернул голову. «Это ветер», – сказал он себе. Но ветер не дул. Значит, это Исмей – что-то забыл и вернулся. Но это был не Исмей.

Сердце Харви сжалось. В безмолвном доме снова раздался звук – едва слышный скрип, словно кто-то, легко ступая, вошел в холл. «Это ничего не значит, ничего, ничего», – отчаянно убеждал себя Харви. Он знал, что это ничего не значит. Но лицо его сильно побледнело. Сердце замерло. На этот раз никаких звуков. Но добавился аромат. Он вплыл в комнату – отчетливый, опьяняющий. Аромат фрезий.