Харви постоял, наблюдая за прохожими, потом порывисто пошел дальше. Нервное возбуждение все еще бурлило в его крови. Он наобум свернул налево, подальше от огней оживленной улицы, и оказался в путанице узких улочек. За перекрестком перед ним выросло старинное здание. Это был кафедральный собор, и, повинуясь внезапному импульсу, Харви вошел туда. Служба, по-видимому, закончилась, пахло воском и ладаном, перед центральным алтарем стояли на коленях несколько женщин, их склоненные фигуры расплывались в голубом полумраке. Харви замер, охваченный странным изумлением. Ему показалось, что он увидел церковь такой, какой она была много-много лет назад; он почти благоговейно услышал эхо растаявших шагов и ощутил резкий запах горящего кедра от настенного факела. Лейт медленно пошел вперед под невидимым нефом, как человек, который тщетно ищет чего-то, возможно покоя. Останавливаясь то тут то там, разглядывал вышитое облачение, реликвии, бедренную кость папы Климента, распятие, установленное конкистадорами. А потом приблизился к флагам. В застекленной витрине уныло висели два знамени, отвоеванные у Нельсона в результате его попытки захватить город. Харви смотрел на флаги, думая о руках, которые прикасались к ним давным-давно. Внезапно у него возникло необычное желание – пощупать текстуру изорванной ткани. Засвербело в кончиках пальцев, он ощутил укол острейшей боли. Нет, то была не боль. Странное, не поддающееся определению чувство, вызванное к жизни созерцанием этих флагов: вспышка ретроспективы и меланхолия, смешавшиеся в одном молниеносном приступе боли. Что-то мелькнуло и исчезло. Харви не мог понять, откуда взялось это странное ощущение, его источник был необъясним, тем не менее оно вызвало у него тревогу и смутную печаль.

Взволнованный тем, что оказался способен на подобные эмоции, он отвернулся, вышел из собора, нерешительно постоял на истертых ступеньках. Уже заметно стемнело. Со стороны моря полыхнул луч, на мгновение залив фигуру Харви ярким сиянием. Он был как та мысль, этот нежданный луч – вспышка света, а потом погружение во тьму.

За спиной Харви лежала тень церкви. А что перед ним? Он сошел по ступенькам и зашагал наугад вдоль набережной. Одиночество давило на него, как проклятие. И снова им овладело желание куда-то бежать. «Что со мной происходит? Если я не спрячусь от самого себя, то сойду с ума», – подумал он. Повинуясь внезапному порыву, пересек улицу и зашел в освещенное кафе по соседству со старым судовым складом, заваленным бревнами.

Это было бедное заведение, обычный бар в цокольном этаже приземистого дома, словно наполовину ушедшего в землю. Каменный пол, столы из некрашеного дерева. В центре с потолка свисала на цепи масляная лампа. За барной стойкой стоял молодой испанец в рубашке и угощался ужином, состоящим из черного хлеба и оливок. Время от времени он поворачивал голову, чтобы через плечо выплюнуть косточки, – это движение было деликатной уступкой вежливости. На деревянных скамьях порознь сидели посетители – все мужчины, представители праздношатающейся портовой братии. Они с любопытством посмотрели на Харви, когда тот уселся за столик. Он в свою очередь взглянул на них. Его охватило странное удивление – кажется, он оказался здесь не просто так. Что-то привело его с корабля в собор, а из собора в бар – этот факт сбивал с толку. Но имеет ли право человек подвергать сомнению свое предопределенное присутствие во времени и в пространстве? Волевое решение тут ни при чем, ни при чем и случайность. Ни стечение обстоятельств, ни бег секунд сквозь бесконечность не могли привести его в эту таверну в этот час. То была его судьба. Он чувствовал это с нелепой, но твердой убежденностью.