А потом, словно в ответ на его страхи, бормотание стихло. Он стремительно развернулся, сердце подпрыгнуло и забилось в горле. Но хотя голос умолк, хриплое дыхание было слышно по-прежнему. Мгновение Харви стоял неподвижно, ослабевший от внезапного ужаса, потом тихо подошел к кровати и опустился на колени. Пульс Мэри не изменился: слабый, медленный, едва различимый. Харви сосчитал его с трудом, поскольку сбивала с толку тяжелая пульсация в кончиках собственных пальцев.

Что теперь? Что еще он мог сделать? Он яростно принялся перебирать в памяти методы лечения. Наконец решил ввести еще стрихнина. По-прежнему стоя на коленях, наполнил шприц, подготовил руку Мэри, воткнул иглу. Подождал, обхватив пальцами запястье, исчерченное голубыми жилками. Один, два, три, четыре… как часто он считал эти слабые, тающие удары! Пять, шесть, семь… как неподвижно она лежала, как было похоже на маску ее прелестное лицо! У него снова выступили слезы на глазах. Он любил ее, и в его чувстве главенствовало не грубое желание тела, а согревающая нежность души. Когда-то он с издевкой отрицал это парящее единение душ. И получил ответ. Он не хотел молиться, не мог молиться, но глупо твердил про себя одно и то же, и эта мысль была молитвой: «Ничто не имеет значения, только бы она выжила». Большего он не просил. Только это стало бы венцом их любви – возвращение Мэри к жизни.

Она слабо простонала. Он снова смочил ее лоб и губы – больше ему ничего не оставалось. Прислонившись к кровати, с глазами, воспаленными от усталости, он ждал. Он был совершенно измотан, но не мог уступить сну.

Предгрозовой воздух давил теперь невыносимо. Казалось, буря надвигается вместе с занимающимся рассветом. Харви застыл, не замечая бега времени. Секунды прошли или часы – он не смог бы сказать. Он ждал, наблюдая за Мэри.

Вдруг Харви вздрогнул всем телом и затрепетал от восторга. Потом окаменел на долгих пять секунд, затаив дыхание.

Над ее верхней губой и на лбу проступили крохотные капли пота. Долгий прерывистый вдох наполнил грудь Харви. Он боялся поверить. Он боялся пошевелиться. Потом медленно, с какой-то жалкой робостью, протянул руку. Так и есть. Ее лоб, пылавший яростным жаром, увлажнился. И дыхание, как по волшебству, вдруг стало легче и ровнее.

«Этого не может быть, – подумал он машинально, – нет, этого не может быть».

Целую вечность он мучительно жаждал этого кризиса. И когда перелом наступил, не мог в это поверить. Неуверенным движением дотянулся до термометра, бережно засунул его под мышку больной. Ждать полагалось полминуты, но Харви в тревоге выждал целых две минуты. Рука сильно дрожала, и, доставая термометр, он едва его не уронил. Надежда и страх затуманивали зрение настолько, что он едва смог прочитать показания. Но наконец разглядел цифры. Температура Мэри упала на целых два деления.