Его душа – душа, существование которой он так глумливо отрицал, – содрогнулась, и он увидел свою мелочную надменность как нечто жалкое и бессильное. Мысли вернулись в прошлое. Неуверенно, шаг за шагом, пришло понимание: его работа, самая ее цель, потерпели неудачу из-за этого высокомерия. А если бы он заботился о жизни этих троих пациентов (как далеко затерялись те события во времени и пространстве!), если бы он думал о них как о человеческих существах, которых необходимо спасти? Тогда, возможно, ему удался бы эксперимент. Но лишь самоутверждение и успех исследований волновали его. Этого было недостаточно.

Лейта захлестнуло смирение. Вновь, как в ту последнюю ночь на «Ореоле», собственная жизнь показалась ему ничтожной и потраченной зря.

Его глаза скользнули по лицу Мэри, медленно наполнились слезами. Вот лежит его хрупкая надежда на искупление. Как мучительно смотреть на нее! Если бы он мог ее спасти! Тогда жизнь его не была бы пустой. Им владело лихорадочное желание: только бы наступил кризис! Только бы Мэри выжила! Он отлично знал, какое огромное значение имеют эти мгновения, – будто ее тело, плывущее в пространстве, балансировало в странном, неустойчивом равновесии и могло внезапно утратить его и полететь, как звезда, навстречу спасению или небытию.

Он невольно наклонился к Мэри, пока не ощутил ее дыхание на своей щеке, и заговорил с ней шепотом.

На ее исхудалом лице бессознательно возникла слабая улыбка. Мэри не видела и не слышала Харви. Она прошептала несколько неразборчивых слов. А потом, безо всякого перехода, опять начала бредить.

– Почему они меня увозят? Почему они меня увозят? Прочь, прочь, прочь… – Слова бесконечно повторялись снова и снова, как дурацкий урок, который необходимо усвоить путем мучительной зубрежки. Разум Мэри непрестанно сражался против некой силы, пытавшейся ее поработить. – Почему меня увозят? Прочь. Прочь.

Это было невыносимо. Харви порывисто вскочил и зашагал по комнате.

Он расхаживал взад-вперед, все сильнее сутулясь. Он осунулся за ночь и, казалось, так исхудал, что одежда висела на нем. Время от времени он сильно прижимал пальцы к вискам. И постоянно был начеку, внимательно прислушиваясь к бессвязному несмолкающему бормотанию. Он должен был слушать, хотя сердце его разрывалось. Ведь она больше не выдержит – он знал, что это невозможно.

Вдруг он остановился у окна. Поднял голову, что-то ища взглядом в бесплотном сумраке, где ни один листок не шевелился на деревьях, охраняющих дом. Без всякой видимой причины поднял глаза к небесам. Луны не было видно, звезды попрятались, но на востоке в предгрозовом небе едва заметно проступали мерцающие полосы зари. Что лежало по ту сторону неба, по ту сторону скорого рассвета? Скоро станет понятно.