Его сердце снова билось, как огромный колокол. Словно во сне, он произнес:

– Однажды ты уже пришла ко мне… в Лос-Сиснес.

– О да, я знаю… знаю, – откликнулась она. – Но тогда я не раздумывала… видимо, потому, что была больна. Это было наитие – пойти к тебе.

Ее грудь поднималась и опадала. Харви хотелось зарыться лицом в эту мягкую грудь. Какая пытка!

– Ты понимаешь… – произнес он, задыхаясь, – мы оба понимаем… есть нечто, связывающее нас вместе.

Молчание. Потом она прошептала:

– Я знала это давным-давно. Я не принадлежу никому, кроме тебя. Но что мне делать? Я не вольна поступать так, как мне хочется. Я не могу… о, я не могу причинить боль Майклу.

– А будет ли ему так уж больно?

– Не знаю. В голове сумятица. Думаю, Майкл не поймет. Просто рассмеется. Нет никакого смысла пытаться ему объяснить. Ты сам в этом убедился. Мне придется уйти… просто уйти, не сказав ни слова. И что это будет значить – трусливо сдаться или проявить храбрость? Я размышляла об этом, пока в голове не начался полный сумбур. Я говорила тебе на судне, как мне претит все грязное и мерзкое. – Ее голос сорвался, но она заставила себя продолжить. – Женщины, которые заводят любовников… Интрижки, которые вспыхивают и угасают. Это уродливо, это приводит меня в ужас. Я пыталась создать себе идеал, что-то вроде принципов. Я пыталась жить в соответствии с ними. Но теперь все мои принципы перевернулись с ног на голову. Я не могу отличить добро от зла. И все это время меня преследует одна мысль: как я буду жить без тебя? – Ее голос задрожал и стих.

В комнате повисло молчание.

Харви взял Мэри за руку и прошептал:

– Твои принципы не перевернулись, Мэри. В тебе нет ничего, кроме добра. Я люблю тебя.

Она подняла голову, взглянула на него темными, широко распахнутыми глазами:

– А я люблю тебя.

Дверь открылась, вошел Филдинг, держа в руке кий. Остановился и уставился на пару. Кашлянул, потом улыбнулся:

– Вы, двое, пойдемте играть. Элисса решила, что предпочитает пул. А в него веселее играть вчетвером.

Наступила мертвая тишина. Краска бросилась в лицо Харви, потом он побледнел и стал выглядеть таким же изможденным, как прежде.

Филдинг сказал, не переставая улыбаться:

– Простите, что помешал, и все такое. Наверное, вам не до игры. Если пожелаете, приходите, когда… когда закончите.

Мэри опустила глаза, поникла всем телом. Придерживаясь рукой за каминную полку, произнесла невесомым, странным голосом: