Он проверил туалет и гостиную. Даже в комнату Андерса заглянул. Вышел в прихожую и не обнаружил там ни её ботинок, ни куртки.

В голове всё перепуталось. Он вернулся в свою комнату. Сложил пару джинсов, снова направился на кухню. Выпил воды, сел. Встал. Взял телефон и набрал её номер, хотя из квартиры она ушла минут пять назад. Долгое время он просидел за столом, слушая, как исчезают безответные сигналы.

II

II

ЖУРНАЛИСТ: В то время вы много писали сами.

МАРТИН БЕРГ: Да, или нет. [Кашляет, продолжительно.]

ЖУРНАЛИСТ: Как жилось молодому писателю в Париже?

МАРТИН БЕРГ: Разумеется, это очень стимулировало. В те времена можно было жить на весьма скромные деньги. Ты умел довольствоваться малым. У тебя было время писать. Ты общался с другими пишущими. Можно сказать, это была творческая среда. По-настоящему. Сейчас многое из этого утрачено. Но тогда это действительно была часть старого мира.

* * *

Сгорбленная троица продиралась сквозь снежную жижу. Пер тащил чемодан, в котором лежали словари и твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях, куда их пришила его мама, хотя оба рукава были целыми. Мартин вёз с собой портативную пишущую машинку. А багаж Густава исчерпывался яхтенным вещмешком и курткой с конверсионного армейского склада, которая, впрочем, была неплохо приспособлена для путешествия, набитая предметами первой необходимости (сигареты, фляга) и тем-что-могло-пригодиться (складной ножик, огрызки карандашей).

Они шли в юго-восточном направлении от метро «Сен-Сюльпис», пока Мартин, державший в руках карту, не остановился у дверей, над которыми висела ржавая табличка с номером 16. Пер вытащил ключи, присланные его кузеном по почте. Они поднялись по мраморной винтовой лестнице, похожей на улитку, прошли мимо тяжёлых дверей с латунными табличками.

То, что в теории представлялось богемной мансардой, на практике оказалось одной огромной комнатой на чердаке, который был пристроен к дому намного позже. Потолок был достаточно высоким и позволил кое-как втиснуть сюда кровать с балдахином. В другом конце комнаты доминировал диван-кровать, обитый тканью с крупным цветочным узором. В центре размещался кухонный уголок с самодельной барной стойкой. Рядом с входной дверью установили раковину из покрытого трещинами фарфора, над ней висело круглое зеркало; помимо этого, имелась облицованная кафелем фисташкового цвета ванная, по дну ванной тянулась грязная полоска. Кто-то забыл здесь старый номер «Нувель обсерватёр» и открытый пакет мумифицировавшегося печенья «Мадлен» из супермаркета. Комната была сырой и страшной, но из четырёх арочных окон открывался вид на городские крыши, дымоходы, электрические провода и широкое белое небо. И даже кусочек Эйфелевой башни, если наклониться. По вечерам можно будет выбираться из окна, сидеть на остывающей жестяной кровле с сигаретами и красным вином, говорить о la vie, l’amour и la philosophie [73] и демонстрировать своё презрение к смерти. Но это потом. Сейчас крыша была покрыта слоем мокрого снега.