Как только они оставили вещи, Густав настоял на том, чтобы отправиться завоевывать западный берег «на манер Вильгельма».
Они жили в небольшом проулке рядом с широкой и прямой рю де Ренн, простиравшейся между бульварами Сен-Жермен и Монпарнас. Пока они ехали в поезде, Мартин тщательно изучил купленную накануне карту города. Им предстояло жить на левом берегу, где, по его представлениям, должно быть много тенистых авеню и уличных кафе, где ночи тёплые, а небо усыпано звёздами, и можно сидеть в каком-нибудь маленьком прокуренном джаз-клубе, устроенном в средневековом подвальчике, немного похожем на тот, куда в конце приходит Сесиль/Джин Сиберг в «Здравствуй, грусть». Стоял январь, уже стемнело. Они топтались на перекрёстке. По обе стороны улицы шли грязноватого цвета дома из песчаника с коваными балконами. На нижних этажах магазины и прочие заведения. Витрины, неоновые вывески. Ярко освещённая прачечная самообслуживания. Какое-то кафе, потом бистро. Ни одного дерева. Мимо на большой скорости проносились машины, шины шипели в тающем снегу. Автомобили все как один маленькие и компактные. Достаточно бросить взгляд на тротуар, чтобы понять почему: машины стояли там длинными плотными рядами, бампер к бамперу, одна пара колёс на поребрике, другая на проезжей части. На юге высилась башня Монпарнас, как монолит 2001 [74].
– Направо или налево? – спросил Густав, жестикулируя, как нерешительный дорожный инспектор. Пер подрагивал от стужи в своём дафлкоте, и взгляд его не выражал ничего, кроме голода. Они оба посмотрели на Мартина, тот сказал «направо». Если он не ошибся в расчётах, то они идут на север, к Сене.
Они зашли в первую попавшуюся по пути брассерию. Мартин подумал, что им повезло: ему всегда хотелось, чтобы они стали завсегдатаями именно такого места. Пол в шахматную клетку, закреплённые в стенах скамьи с тёмно-красной обивкой и кантами. Столы и стулья из тёмного дерева, такие же настенные панели. С потолка гроздьями свисают круглые лампочки. Над широкой барной стойкой зеркало и сотни сверкающих бутылок.