Он пришёл в гостиную и выглянул в окно проверить, что с машиной. Она стояла там, где всегда.

– Где мама? – спросила Ракель.

– Я не знаю, – прошипел он.

Мартин оделся, застелил постель, почистил зубы, помыл посуду, оставшуюся после завтрака, и, замерев у окна, не мигая, смотрел на растущий у дома клён. Потом он попросил Ракель пять минут присмотреть за братом и закрылся в спальне с телефонным каталогом.

Он обзвонил три городские больницы: Сальгренска, Остра и Мольндальс. Нет, подходящих под описание пациенток у них нет. Мартин не понял, что он почувствовал: облегчение или тревогу.

Он позвонил в полицию и поговорил с уставшей женщиной-оператором, которая, похоже, не осознавала всю серьёзность ситуации.

– Когда, вы говорите, она ушла?

– Утром.

– Тогда для заявления ещё рано. Перезвоните…

Он пытался возражать, говорил, что это крайне странно, что она никогда так бы не поступила, но оператор его перебила:

– Если речь о совершеннолетних, то мы можем предпринять что-либо только по истечении двадцати четырёх часов.

Повесив трубку, Мартин понял, что последний раз видел её накануне вечером. Он набрал половину номера, чтобы скорректировать данные, но передумал и вернул трубку на место. Сходил в туалет и, когда мыл руки, заметил, что они слегка дрожат.

Элис, как загипнотизированный, сидел перед телевизором. Ракель не сводила с него взгляд десятилетнего человека, постичь значение которого взрослый не способен.

– Когда придёт мама? – спросила она. На ней уже была чёрно-оранжевая форма детского футбольного клуба.

– Скоро, я надеюсь… Слушай, посиди с Элисом ещё немного, пожалуйста.

Ракель вздохнула.

Прошло ещё полчаса, Мартин загрохотал кастрюлями, готовя обед, хотя на самом деле есть никто не хотел. В какой-то момент в подъезде раздались быстрые лёгкие шаги, и он на несколько секунд почувствовал счастливую уверенность, что это она. Но потом раздался звонок в соседскую дверь, и Мартин снова пошёл в спальню и позвонил Густаву.

Он ответил через восемь показавшихся вечностью сигналов, хриплым, рыхлым голосом.

– О Сесилии? – переспросил он, зевая. – А почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что её здесь нет.