На миг стало снова тихо.

– Он говорил вам что-нибудь о завещании?

– Ни слова.

Женщина издала почти неслышный вздох, который Мартин истолковал как «почему люди никогда не доигрывают свои пьесы при жизни?». Теперь думать было немного легче.

– Основная часть принадлежащих Густаву работ, – говорила адвокатесса, – завещана вам и Сесилии Берг.

36

36

Во все стороны простирались поля Зеландии, изрезанные серебряными лентами автодорог.

– Следующий съезд наш. – Элис, прищурившись, смотрел на экран мобильного. – Я практически уверен, что это здесь.

– Я ничего не узнаю́.

– Когда мы были здесь в последний раз? Тебе было типа лет семнадцать? Что ты тут можешь узнать? Но о’кей, мисс-топографическая-гениальность, предложи свой вариант!

Ракель бросила на него сердитый взгляд и включила правый поворот.

Они позвонили утром сразу после того, как Фредерика узнала о смерти Густава. Она уверяла, что будет очень рада видеть их, голос звучал так искренне и испуганно, что Ракель подумала, что ей тоже нужно реагировать более отзывчиво. После того как Мартин всё рассказал – это произошло накануне вечером на какой-то станции в Германии, где поезд делал часовую остановку, – мир вокруг неё как будто на несколько секунд схлопнулся, реальность упала, утратив точки опоры. Однако кристальная ясность ума вернулась довольно быстро, а знание о случившемся как бы закапсулировалось, полностью изолировавшись от эмоций. Пока Мартин произносил несвязный монолог обо всём подряд, начиная со скорой помощи и её сотрудников и заканчивая процентом смертей от инфаркта, Ракель шагала по перрону, вставляя краткие и здравые комментарии там, где могла. Потом она вернулась в вагон и сообщила обо всём Элису. После того как прошёл первый шок («Что! Это правда?»), он тоже особо потрясённым не выглядел, а значит, с облегчением подумала Ракель, с эмпатией у неё всё в порядке. Как бы там ни было, Густав старше их на поколение и по определению должен умереть раньше. У отца и Фредерики не укладывался в голове тот факт, что из жизни ушёл их ровесник, но они, видимо, просто ещё не до конца смирились с тем этапом жизненного пути, на котором уже находились.

– Как это всё ужасно, – произнесла Ракель, как бы тестируя собственную эмоциональную реакцию. Ничего особенного она не почувствовала. Что-то шевельнулось у неё в душе, только когда она вспомнила их последний разговор в музее.

– Он же был старым, – сказал Элис.

– По-твоему, пятьдесят – это старый? – усмехнулась Ракель.

– Он же пил как проклятый и жил так, как будто завтра не наступит, – ответил Элис. – Его телу должно быть восемьдесят пять как минимум.